— Что ты намерена делать?
Мира вздохнула.
— Да что тут поделаешь? Разве что к Догану пойти, но сама понимаешь… Шансы, что он сделает для меня исключение…
— … равны нулю.
— Да, лисичка, оно равны нулю.
Помолчали.
— Ты знаешь, кто это? — спросила Марлен после паузы.
— Да какая разница. Ящерр какой-нибудь…
— На когда назначили?
— Подобные дела Доган собственнолично решает. Мне ещё ничего не говорили, но полоска оранжевая вот уже как шесть дней.
— И ты молчала?! — встрепенулась лисица.
— Не кричи, — шикнула Мира. — Ну вот сказала тебе, и что это изменит? Только волноваться будешь лишний раз.
Марлен уставилась на огонь.
Ну что за жизнь дурацкая?! Ведь Мира — мечта любого мужчины: привлекательна, умна, воспитана. А в её глазах утонуть можно. И что — к ней придёт какой-нибудь боров хвостатый, просто потому, что таковы условия?
— Мира…
— Да засыпай уже, лисичка, завтра вставать рано.
— Ты знаешь, что я тебя люблю?
Послышался смешок.
— Я знаю, лисичка.
— А ты меня?
— И я тебя, — Мира поцеловала её в висок. — Тебя невозможно не любить: добрая ты очень и ластишься ко всем, как маленький котенок.
Мира ловко поднялась со своего места и двинулась к палатке.
Марлен вскоре последовала её примеру, но уснуть девушка смогла только на рассвете: все думала о Мире, о собственном будущем, и о ненавистном, проклятом Догане Рагарра.
Несколько лет спустя
— Ты доволен, Доган? — прозвучал надломленный голос. — Наконец-то все так, как ты хотел.
Женщина сидела у трюмо. Волосы рассыпались по плечам, отражение в зеркале смотрело ему в глаза. Во взгляде женщины полыхала ничем не прикрытая ненависть… и тоска. Он знал, как сильно ей хочется покинуть его дом и никогда его больше не попадаться ему на глаза.
Но кто ж ей позволит, — подумал мужчина, загоняя поглубже ощущение тоски. — Пыталась уже, и не раз, но вот же она — снова в его доме, на правах недобровольной гости.
— Неужели я прошу о многом, Марлен? — спросил он, отталкиваясь от дверного косяка и приближаясь к лисице.
— Так не просят, — ответила она и вздрогнула, когда он положил руки ей на плечи. — Ты меня в угол загоняешь, как собаку.
— Скорее, как лисицу, — прошептал он, а руки уже полезли под платье, спускаясь к ключицам, груди.
Она не пыталась оттолкнуть. Не сопротивлялась. Но и без этого он знал, что она всего лишь терпит, и его прикосновения нежеланны.
— Марлен, — позвал он. Их взгляды встретились в зеркале над трюмо. — Марлен…
Он не знал, о чем собирается попросить. Да и не умел просить, давно этого не приходилось делать.
— Марлен… прости меня.
Она закрыла глаза, по щекам потекли слезы.
— За что простить? Ты ведь всё у меня забрал, ничего не осталось, — она всхлипнула.
Одно движение — он поднял женщину с кресла, сел в него и посадил её себе на колени. Доган схватил её руку и поднес к своим губам.
— Я могу всё исправить, лисица, — сказал он.
— Как? — на её лице появилось отвращение, как если бы перед её глазами возник пирог с дождевыми червями вместо начинки.
Он заставил её посмотреть ему в глаза.
— Я больше не хочу с тобой воевать. И принуждать тебя не буду…
— Будешь, не умеешь иначе…
— Ты научишь, Марлен, научишь меня чему-то новому. Я готов прислушиваться, а это многого стоит.
Он положил руку ей на талию.
— Ты убегала от меня. Разве многого ты добилась?
— Твоя жестокость, Доган…
Ей было что сказать. И что его жестокость вынудила её искать спасения, и что любовь его приносила ей только боль. И что на теле еще не сошли следы его скотского с ней обращения. Но что бы это дало?
— Не будешь ты со мной счастлив, ящерр, — она заглянула ему в глаза. — Даже если снова станешь ломать, даже если сломаешь.
— Не хочу я тебя ломать, лисица, — ответил он устало. — Хватит уже.
— И поэтому на мне браслет? — он пошевелила рукой, на которой красовалось украшение. — Тебе ли не знать, что со мной будет, если я нарушу один из твоих запретов.
— Так не нарушай.
Она зло усмехнулась на эту его реплику и прорычала:
— Не будешь счастлив, оба будем жить в аду.
Он снова поднес её руку к губам. Отодвинул немного украшение и поцеловал в то место, где был расположен браслет.
— Докажи, что я могу тебе доверять, и я сниму это. Я всё тебе дам, Марлен.
Ему было что сказать. И что без неё жизнь его станет еще хуже. И что она имела над ним непростительную власть и, научись она этой сластью пользоваться, могла бы вить из него веревки. И что любит он её, многое осознал и теперь никуда не отпустит.
Но Доган молчал. Молчала и Марлен. И лишь великий город Мыслите не замолкал ни на секунду. Из каждого угла, из каждого переулка лилась ящерриная и человеческая речь. Все жители города обсуждали историю одного из самых влиятельных ящерров, и девочки-гонщицы, которая, играючи, сумела покорить сердце своего хозяина.
— Я помню тот день, когда ты пришла за наградой, — сказал мужчина внезапно.
— Я тоже помню, что с того?
— Ты могла там никогда не оказаться, и я бы не узнал, что ты была в моем городе, так близко.
Марлен фыркнула, пытаясь скрыть ощущение неловкости: мужчина никогда не разговаривал с ней в подобном тоне, когда что ни слово — полушепот, интимное поглаживание ее руки, ощущение, что ему многим хочется поделиться.
— Один из худших дней в моей жизни, — прошептала Марлен. — Тебе стоит Рея благодарить. Если б не этот проклятый ящерр, я бы смогла…
— Убежать, — подсказал Доган.
— Спастись. От тебя. От того, что было. Вся моя жизнь пошла под откос, когда он объявил, что я участвую в гонке на Млечной Арене. Проклятая арена!
— Проклятая, — покорно согласился судья и снова поцеловал ладонь своей гонщицы.
Настоящее
Сейчас
Они вернулись в Штольню к пяти вечера. Марлен сразу же отправилась в общие спальни, ну а остальные гонщицы пошли к себе. У всех, кроме Марлен, давно были собственные, отдельные апартаменты на последних этажах.
Штольня — огромное сорокаэтажное здание с множеством пристроек, разделённое на три части. Первая часть — спальни для обучающихся, вторая — для тех гонщиц, что прошли обучение, но пока не выступали на Млечной Арене.
В общих спальнях обучающихся гонщиц царил аскетизм: никакой мебели, кроме длинных рядов двухэтажных кроватей и маленьких тумбочек. Возле каждой кровати — круглое окно, которое не открывалось. В комнатах регулярно убирались горничные: ни пыли, ни пятен, ни уюта.
Ну и третья часть здания — для именитых гонщиц. Они все жили в отдельных апартаментах. И делалось это не только ради самих гонщиц, но и для того, чтобы, обретя славу, девушки не стали мишенью для своих менее удачливых соперниц. Поэтому на ночь запирали всех, даже Джин. Поговаривали, раньше не запирали, но уж слишком много ночных смертей случалось в те времена.
Марлен ненавидела Штольню. Заходя в здание, человек зачастую оказывался поражён обилием роскоши в тех комнатах, куда допускались посторонние: мягкие кресла, стеклянные поверхности, светоотражающие потолки, а также экраны во всю стену, где так часто транслировались выборочные кадры из жизни города: ящерр делает предложение своей избраннице, люди покупают билеты на Млечную Арену, птица с любопытством наблюдает за играющими в парке детьми.
Другое дело — спальни девушек, где искусственно понижали температуру. Холод сопровождал учениц с самого раннего возраста.
•••
Марлен сняла башмаки, плюхнулась на кровать, но перегруженный информацией мозг отказывался отправлять хозяйку в царство Морфея. Девушка вальяжно перебирала нити мыслей, вспоминая то разговор с Мирой, то анализируя последнюю тренировку и состязание на одной из малых арен.
Последнее её соревнование прошло на «ура», Марлен, как обычно, финишировала первой. Интересно, будет ли она чувствовать тот же азарт, то самое желание победить, выступая перед многотысячной публикой на Млечной Арене?
Девушка была не глупа, понимала, что мать не сможет и дальше оттягивать этот момент — оставаясь в городе, рано или поздно ей придется выйти на Млечную Арену, а вслед за этим последуют красные и оранжевые ставки. Если она не умрет, конечно.
Многие девушки грезили Млечной Ареной, ведь то был прямой и относительно короткий путь к славе. Ещё бы, победительниц награждал сам Доган Рагарра.
У гонщиц Арены было очень много привилегий, Мыслите их боготворил, и даже надменные ящерры иногда делали вид, что принимают их как равных себе.
Но Марлен чётко осознавала, что идея равенства — лишь ещё одна игра, в которую ящеррам иногда нравилось играть. А иногда — не нравилось, и тогда на Гонщицу делали оранжевую ставку.
Лисичка заставила себя закрыть глаза и хоть немного поспать — поход в лес, хоть и повлиял благотворно на психику, вымотал её физически, а вечером будет тренировка, и Рей ни за что не стерпит даже малейшую оплошность. Для него даже смерть — не достаточно уважительная причина пропустить тренировку.
Глава третья: заключенные
— Напоминаю: на поворотах плавно уменьшай давление на шину, гравитация сделает всё за тебя. И, именем Каскадора, Марлен, не налегай на поле, не дави на газ!
Марлен слушала последние наставления Рея, но мысленно она уже давно погрузила руки в шину, подключилась к полю и рванула вперёд.
Фразочка Рея «нажать на газ» — дань старине, ведь никакого газа не было и в помине. Машины работали на электроэнергии.
Схема такова: гонщица одевает тактильные перчатки, и погружает руки в шину — большое табло прямо перед ней. Внутри шины её руки оказываются в густом пространстве, которое считывает все движения рук. Раскрытая ладонь — резко затормозить, сжатый кулак — ускориться, сцепленные указательный и большой палец — резкий разворот. Команд много, и все они были выучены каждой из гонщиц ещё на первом году обучения.