– Жалко, ружья нет. Полагается выстрелить над могилой.
Алешка ждал, ждал, а потом, оглядевшись по сторонам, нетерпеливо расковырял дырку в пакете и наклонил велосипед еще больше, чтобы песок побыстрее наполнил страшный сосуд. Но, вместо того чтобы ровно засы́пать урну, пакет чересчур перевесился и вывалился из ящика. Оставшийся песок рассыпался по бетонной плите причала.
– Вот балда! – не выдержал я. – Хорошо хоть горшок не завалил. А то б еще череп выкатился и упал в воду. Поплыл бы за ним?
Пришлось горстями собирать песок и досыпáть остатки. Хоть мы и торопились, это заняло довольно долгое время. Наконец дело было сделано.
Прежде чем накрыть горшок поддоном, Алешка положил внутрь найденные сегодня сердолики. Среди них был и тот редкий, красный. С рисунком, похожим на глаз.
Я посмотрел на него с удивлением.
– Это еще зачем?
– Пусть будет. В гроб ведь кладут иногда освященные свечи. Или какие-то памятные вещи. Сердолики освящены морем. Это тоже святыня. А глаз – как талисман. Покойному будет приятно, что мы о нем позаботились, и его дух не станет топить корабли. А главное, не явится к нам.
Мы крепко примотали поддон веревкой и надели сверху сетчатую авоську. Затем кое-как перевернули тяжеленный горшок набок. Алешка завязал ручки авоськи снизу на три узла и беззвучно прочитал «Отче наш». После этого мы скатили его в море. Горшок увесисто, тяжело плюхнулся, распугав чаек на пирсе, и быстро пошел ко дну. Вскоре, всполошив мутноватые облака песка, он уже лежал под водой – в самой лучшей, самой прозрачной, чистой и светлой могиле, какая только могла быть.
Мы постояли немного, сняв капюшоны, а потом побрели домой пешком, по обе стороны от велосипеда. Говорить не хотелось, но я все же спросил:
– Какое сегодня число?
– Двенадцатое вроде. А что?
– Давай приходить сюда? Каждый год в этот день. Всегда, что бы ни случилось. Ведь у него здесь нет никого, кто бы принес на могилу цветы. А ведь наверняка у него остались дети, внуки, друзья. Может, они до сих пор верят, что он жив.
– Или ищут его могилу по разным городам.
– Но никогда не найдут. А так хотя бы мы…
– Погребенным в море бросают в воду гвоздики. И пускают венки. А мы будем приносить вместо цветов…
– Сердолики. Каждый год. Давай?
– Давай.
И больше мы не проронили ни слова. До самого дома.
Глава 2«Бэзмиля, бэзмиля, бэзмиля…»
Когда мне было шесть, я боялся Розу еще больше. Помню, как-то вечером бабушка отправила меня к ней за солью. Роза с Раминой только переехали сюда, я их еще толком не знал.
На стук никто не отозвался и, приоткрыв скрипучие ворота, я протиснулся во двор, прошел мимо кустов и поднялся по ступенькам к дому. Дверь оказалась не заперта, и я вошел внутрь, робко позвав:
– Роза!..
Молчок. Никто не ответил.
Уже тогда я обращался к Розе по имени. Даже Рамина звала ее обычно не мамой, а Розой или еще иногда – «дáе»[3].
В доме было тихо и пусто. В прихожей не горел свет. Я уже собрался развернуться, как вдруг услышал странные звуки – было похоже, будто кто-то бормочет заклинания. Низкий заунывный голос угрожающе завывал:
– Бэ́змиля, бэ́змиля, бэ́змиля… – А потом быстро-быстро, пискляво-пискляво: – Сми́лям, смилям, сми́лям, сми́лям!
«Наверное, Роза вызывает шторм, как всякие заклинатели», – подумал я.
Было до жути страшно и одновременно любопытно. Пересилив себя, на цыпочках я прошел через прихожую и заглянул в комнату. Она была проходной и вела дальше, в коридор, откуда падал еле уловимый, неясный свет. Громко сглотнув, я большими шагами пересек комнату: в коридоре светилась узкая щель приоткрытой кухонной двери, из которой клубился влажный, горячий пар. Там же, за дверью, видимо, коптила керосиновая лампа: тусклый отсвет мерцал на полу неровной рябью, моргая и покачиваясь. Но вот сквозняк дохнул по ногам – и ползущие вдоль паласа облака испуганно разметались.
– Бэ́змиля, бэ́змиля, бэ́змиля… Сми́лям, смилям, сми́лям, сми́лям!..
«Ну точно! Зелье варит!»
Теперь я уже не мог идти на попятную. Хотелось подобраться еще ближе – заглянуть в щелку, раз уж пришел! Но половица под ногами предательски скрипнула.
– Кон дый?[4] – раздалось сердито.
«Это она мне? Сейчас выйдет и поймет, что я подглядывал! Брызнет на меня своим зельем и заколдует! Превратит в прыщавого скáта, утыканного шипами, в морскую лисицу!»
Я не стал дожидаться. Уже безо всякой осторожности, топая ногами, я бросился бежать из страшного цыганского дома. Роза вышла следом на крыльцо и, вытирая мокрые руки о юбку, крикнула вслед:
– Рома, на уджá! Со ту камэ́с?[5]
– Ну как, дала Роза соли? – спросила бабушка, когда я ворвался в комнату и бросился ее обнимать.
– Какая там соль, ба! Там, там…
– Да что такое, Ромик? Чего ты так растормошился?
– Я не спросил про соль. Роза… Там… Зелье варит!
– Какое еще зелье?
– Отворотное!
Тут бабушка как начала хохотать! Она все смеялась и смеялась и никак не могла успокоиться, а я просто молча смотрел на нее – ну прямо как наш игрушечный Дед Мороз из ваты у елки.
Наконец перестав хохотать, она посадила меня на колени, укутала своим серым пуховым платком, – и сразу наступило лето. Стало тепло и спокойно. Бабушка смотрела на меня добрыми-добрыми, терпеливыми глазами. Ее крапчатые грубоватые руки, которые по выходным утопали в липком, тягучем тесте, так приятно гладили меня по голове. Ее тусклые, светлые глаза заглядывали мне в лицо участливо и ласково.
– Ты не обижайся, что я смеюсь, – виновато зашептала она. – Почему ты решил, что Роза – колдунья? Она – цыганка, но не ведьма же.
– Да-а? А она читала заклинания!
– Какие заклинания?
Я замялся.
– Ну не бойся, мне-то можешь сказать, я-то уж ничего тебе не сделаю. Чай, не заколдую.
– Нет, бабушка! – замотал я головой. – Она так страшно колдовала! Бормотала так жутко: «Бэ́змиля, бэ́змиля… Сми́лям, сми́лям!» Со свечкой! Ну или, может, лампой керосиновой… А из кухни шел пар.
Бабушка снова рассмеялась, но, заметив выражение моего лица, обняла, покачала на руках, будто я был совсем маленьким, и сказала:
– Ничего она не варит. Это она Рамину купает – в тазу, на кухне. Так горячую воду доливать проще. И теплее там. А заклинания твои… Рамина, видно, не любит мылом мыться, боится, что глазки щипать будет. Вот Роза и приговаривает: «Без мыла, без мыла, без мыла…», а потом: «С мылом, с мылом, с мылом, с мылом!» Маленький ты еще у меня. «Зелье варит!»
И она снова как покатится со смеху. А я так и сидел, как птенец в гнезде, укутанный в бабушкин пуховый платок. В нем было безопасно, тепло и совсем не страшно. И тогда я тоже начал хохотать. На весь дом. Вместе с бабушкой.
Глава 3Картина на корабле
На берегу стоял заброшенный дом. Двухэтажный недостроенный замок из ракушечника – дырчатого песчаного камня, похожего на окаменевшую губку-мочалку. Сколько я себя помню, он был здесь всегда. Одиноко стоящий на отшибе дом дразнил прибой: волны никак не могли дотянуться до лестницы, которая вела на первый этаж. Незастекленные окна высматривали далекую линию, соединяющую море с небом. Иногда эту линию прошивала, как толстая цыганская игла, мачта далекого парусника. Где-то там он оставлял за кормой белую нить – кильватер – след, который тянется за кораблем и которого, конечно, не видно с берега.
Этот дом оставался символом вечности и надежности в постоянно меняющемся пейзаже города. Наверное, когда-то он был чьей-то мечтой. Кто-то, видимо, грезил, чтобы несколько поколений – дедушки, бабушки, братья, сестры, дети и внуки – жили вместе, устраивая суетливые, пестрые праздники, наряжая к Рождеству елку и гостеприимно раскрывая двери всем знакомым. Но средств у хозяина, верно, не хватило. А когда оказалось, что недострой находится в опасной зоне наступающего моря, которое размягчает грунт и грозится размыть фундамент, он достался нам, мальчишкам.
В своих фантазиях я видел этот дом средневековым рыцарским замком, на который напал страшный дракон. Именно он разрушил четвертую круглую башенку с винтовой лестницей внутри. Разрушил – и улетел, довольный своей победой.
Я любил приходить сюда, особенно когда грустно. Например, если отругают ни за что. Сегодня вот бабушка затеяла генеральную уборку. Обычно в это время она сердится по любому поводу, поэтому я стараюсь вовремя ускользнуть из дому, лишь бы не попадаться ей на глаза.
Как только я подошел к разбитым ступенькам черного хода, стало ясно: в доме кто-то есть. Я подумал, что это, пожалуй, бомж, решивший здесь переночевать. Теперь, вместо того чтобы смотреть на море с террасы второго этажа, придется сидеть на берегу. Раздраженно пнув дюну песка с торчащими из нее колючками-синеголовниками, я сердито направился к прибою: это мой дом! Мои владения! А какой-то бомж туда залез!
Море сегодня было спокойное. Светлое-светлое. Светлее неба. Обычно это небо светлее, чем море, но иногда бывает и наоборот. Это очень красиво: вода становится водянисто-белого акварельного цвета со стальным отсветом, похожим на ртуть из разбитого градусника. Я видел такую ртуть. Она выглядит так, как если бы вы расплавили серебряную ложку и вылили жидкий металл на пол.
На берегу я был не один: по серо-белой мозаике камешков брел серо-белый котенок. Он не выглядел несчастным – наоборот, казалось, он занят важными делами. То и дело поглядывая на море, котенок мяукал. Но не жалобно, а деловито, будто разговаривая сам с собой. Когда я сел на холодный песок – подальше от прибоя, где полоса гальки еще не началась, – он подошел и начал тереться о мои ботинки, трогая любопытной лапкой развязавшийся шнурок.
– Привет, Синдбад-мореход!