Ромка так часто прокручивал в голове этот образ, что черный паровоз из маминого детства стал преследовать и его. Не раз он снился Ромке в кошмарах. В этих страшных снах он всегда появлялся внезапно, когда еще совсем маленький Ромка-карапуз играл с ведерком и лопаткой у воды.
Огнедышащий исполин мчался на него, отрезая железной дорогой путь к спасению – путь домой. Испуганный Ромка, как и сейчас, стоял во сне по щиколотку в воде, в метре от рельсов, от страшной, надвигающейся опасности. Но ему не хватало сил перепрыгнуть их, чтобы оказаться на широком, сухом, солнечном и безопасном пляже, с которого вела тропинка к дому, – ноги увязали в мокром песке. Беспомощный, он оставался на крошечной полоске между рельсами и морем.
В море тоже не было спасения: маленький Ромка не умел плавать. Отчаянным усилием он выбирался из вязкого, топкого песка и все-таки бросался в прибой, потому что не было, не было другого пути. Он пытался бежать в доходившей до колена, а затем до пояса светлой и спокойной ряби – безопасная, играющая бликами, она успокаивала и обещала защиту, но толща воды оказывала сопротивление, и каждый шаг давался слишком тяжело – так медленно, что Ромка не мог отдалиться от надвигающегося состава. Ноги вдруг проваливались в донную яму, и вода, едва доходившая до пояса, накрывала его с головой. Кое-как оттолкнувшись, он выныривал на поверхность и нащупывал носками место, где песок шел в гору, – значит, там снова мелко и можно будет бежать дальше.
Выбравшись на мелководье и едва успев отдышаться, Ромка вновь оборачивался к пляжу – и тут происходило самое страшное. Черный паровоз, тянущий за собой вереницу таких же черных вагонов, внезапно сходил с рельсов. Но он не падал, завалившись набок, нет. Он продолжал мчаться по песку. А потом – о ужас! – дойдя до кромки прибоя, несся по воде. Прямо сюда! На Ромку!
…Ромка помотал головой. На этом он обычно просыпался. Где-то в глубине желудка засел неприятный комок тревоги. Предательская трусость, которой стесняешься после страшного сна. Казалось, мамин паровоз может появиться из-под воды, обдав Ромку брызгами и сверкнув прожектором и буферными фонарями, несмотря на то что был полдень.
Глава 5Рип
На следующий день я так и не пришел к дяде Вите, хоть и обещал. Закрались в душу какие-то малодушие и робость – почему-то я стеснялся просто прийти и постучать в дверь. Надумал себе… А Коля не постеснялся.
– Здорóв! – приветливо сказал он, когда я открыл ворота.
Щуплый и белый, с каким-то землисто-болотным оттенком кожи вместо загара, которому уже пора было проявиться, он был одет в модные купальные шорты в клеточку. Не то что я, в своих вечных обрезанных джинсах с улыбающейся мордочкой, которую я еще в прошлом году нарисовал шариковой ручкой над коленом! На плечо Коля закинул полотенце «с пальмами» и очевидно держал путь на пляж.
– Папа просил передать, что нечего в такой солнечный день сидеть дома. «Хватайте, – говорит, – друг друга за шиворот – и вперед на море.» Он, кстати, просил извиниться. Сказал, не сможет сегодня нас отвезти: по работе что-то там срочное прислали.
– Солнечный день?! – хмыкнул я. – Здесь все дни такие. Двести пятьдесят с чем-то солнечных дней в году.
– Ну… – Коля пожал плечами. – Для тебя это – обычное дело, а мы-то в Питере живем. Поэтому…
«Поэтому ты такой зеленый! Даже не синий, а зеленый!» – хотелось вставить мне. Я прикусил язык, чтобы невзначай не вырвалось. Почему я такой вредный? Что мне сделал этот милый и вежливый Коля? Почему он так раздражает?
Коля тем временем продолжал:
– Давай, бери полотенце и пойдем. Только сегодня уже сюда, поближе, пешком.
– Не, – отмахнулся я, – у меня другие планы. Вон, видишь, модель парусника стоит на солнце. К обеду высохнет – начну мелкие детали приклеивать. Кормовые фонари, флаги, ванты…
Я повернулся, чтобы показать ему корабль, и вдруг увидел краем глаза Рамину. Она была в длинном сарафане – черном, с ярко-розовыми тюльпанами, и придерживала рукой шляпу с огромными полями, которую то и дело пытался сорвать с головы горячий, сухой степной ветер.
За ней шел Женька. Не просто шел, а нес ее сумку. Вряд ли это была его сумка – из цветастых лоскутков. Чувствовался рукодельный стиль Розы и Рамины, которые любили шить. Я знал, что они даже старые тапки не выбрасывали – обшивали оставшимися от платьев обрезками ткани, и тапки выглядели как новые, даже лучше.
– А эти двое… Что, тоже с тобой? – как можно более равнодушно спросил я.
Коля не успел ответить.
– Привет! – Женька улыбнулся своей обворожительной улыбкой и помахал. – Идешь на море?
Что-то в его жесте выдавало тайное желание, чтобы я не шел. Он явно не был рад моей компании.
– Иду! – снова свредничал я. Раз Рамина идет, то и я…
– Ой, парусник!.. – вырвалось у нее, когда она заглянула во двор.
Ну вот! А я хотел сделать сюрприз, ведь у нее скоро день рождения.
Вообще мы не очень-то общались с Раминой. Даже толком не разговаривали. Просто я видел ее иногда у нас в гостях – она сидела за столом рядом с Розой, такая вежливая, вся «по этикету». Но я знал, что она любит корабли. Целыми днями она могла просиживать на краю пирса, болтая ногами и глядя на светло-зеленую воду, прозрачную, как огуречный сок. Я много раз видел ее и в порту, неторопливо бредущую от яхты к яхте. Но никогда, никогда не подходил – стеснялся. А Женька – он вон какой. Не побоялся зайти к ней, позвать. Еще и сумку тащит.
– Это корвет, – процедил я сквозь зубы, чтобы не выдать досаду. И чтобы она не догадалась.
– Я знаю! – отрикошетила она и резко развернулась на пятках.
Длинный каштановый хвост хлестнул ее по спине, чуть было не задев и мое лицо. Я почувствовал запах ее кудрей – так пахнет специя, которую Роза раскладывает по шкафам от моли, – гвоздика, кажется. Она и бабушке приносила. Они так красиво переливались медовыми бликами, похожими на капельки застывшей смолы на черешневых деревьях… Волосы, не специи.
– Я только возьму полотенце! Идите, я догоню.
Естественно, только мы пришли на пляж, как Женька сразу же нашел сердолик – даже не останавливаясь, просто так подобрал, по дороге. Огромный такой булыжник, с ладонь. Он тут же отдал его Рамине. Она улыбнулась, поблагодарила, но не взяла. Женька хладнокровно и уверенно положил камень в ее сумку – он ведь ее нес.
Коля сразу же начал ныть:
– Какой камень, Рами-и-ин! А он тебе точно нужен? Просто мы с отцом давно сердолики собираем, но такого большого я еще не видел. Он бы нам пригодился – отец мозаичную лампу делает. Этот можно было бы приклеить в центре – будет по-настоящему светиться. Приходи как-нибудь, я покажу его работы с мозаикой!
Рамина кокетливо посмотрела на него через плечо:
– Вообще-то подарки нельзя передаривать.
– Ну тебе же он не очень нужен, – продолжал канючить Коля. – И Джон не против. Да он тебе еще найдет таких штук двадцать. Он может! Правда, Жень?
Женька только равнодушно пожал плечами. А что ему еще оставалось? Не скажет же он, что против. Это было бы слишком.
Рамина тоже пожала плечами и остановилась. Поравнявшись с ней, Женька снял с плеча сумку. Она пошарила в ней рукой, нащупала на дне камень и, молча улыбнувшись, протянула Коле.
– О-о! – Он просиял. – Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо!!!
Я шел чуть позади и смотрел на это как на какой-то фарс. «Еще немного – и он в пляс пустится», – промелькнуло в голове.
Все это утро я чувствовал себя призраком, который наблюдает за миром живых откуда-то сверху. Цирк и два клоуна: Женька, который строит из себя донкихота перед Раминой (хотя ей стоило бы посмотреть на него, когда девчонок нет рядом), и этот… Колямба, сын художника, модный питерец, такой себе франт-бант, который, однако ж, выходя из воды, дрожит и трясется, как гусь перед Рождеством.
Никто из наших мальчишек отродясь не вытирался на море полотенцем – обычно нам даже лень было таскать его с собой. Если и брали, как сегодня, то в качестве подстилки. И уж тем более никто из нас не мерз среди лета от воды восемнадцати градусов. Мы с Женькой спокойно и гордо выходили из моря, покрытые россыпью сияющих капель, – полуденное солнце быстрее полотенец высушивало и согревало наши мокрые загорелые спины. Как раз после одиннадцати и до четырех оно считалось злым, не позволяющим всяким белоснежкам-неженкам находиться под своими свинцово-раскаленными лучами, привычными для нас, местных.
Колямба же выбегал из прибоя с видом упавшего в ледяную прорубь кота. Пока он трясущимися руками судорожно расправлял влажное, соленое полотенце, его бил крупный озноб, фиолетовые губы не слушались, выговаривая слова, а зубы выстукивали азбуку Морзе. После каждого купания он по десять минут лежал на животе, накрывшись с головой, молчал и трясся.
Зато когда Рамина достала из сумки бутерброды с маслом и медом, Коля слопал их почти все в одиночку. Женя съел только один, Рамина есть не стала, а меня самого чуть не стошнило: жирное, тающее на солнце масло, стекающий по хлебу теплый мед – такое хорошо есть зимой у печки, с чаем, но не в жару.
После второго купания мы бросили шлепанцы с полотенцами и побрели по пляжной косе вдоль кромки колючего синеголовника, удерживающего своими корнями песчаные дюны. Волны сухого ракушечного песка, оставленные ветром, а может быть, морем, жгли голые пятки, как гигантская адская сковорода. Конечно, это надо было додуматься – пойти босиком, без тапок!
Здесь, вдалеке от прибоя, в начале лета всегда можно было найти что-нибудь интересное, выброшенное зимними штормами на берег и еще не подобранное кем-нибудь другим. Но у нас не было цели искать клады. Это подозрительного вида авантюристы вечерами шарят по таким местам с металлоискателями. А мы просто шли, болтая обо всем на свете и между делом поглядывая себе под ноги.
Попадалась в основном всякая ерунда. Бревна, бутылки, потерянные кем-то задеревеневшие и поросшие ракушками ботинки, проплававшие в море всю зиму, а может быть, даже и не один год. Рогатые «чертики» – засохшие темные капсулы, которые откладывают морские лисицы – скаты и местные неопасные акулы – катрáны. Можно было бы назвать их огромными икринками, но дедушка говорил, что это именно яйца. Икринки мягкие, липкие, а эти капсулы имеют скорлупу – хрустящую, сухую оболочку. А акулы вообще икру не мечут, они зовутся у ихтиологов «яйцеживородящими». Дед рассказывал, что семьдесят процентов видов акул рождают акулят, как дельфины, а остальные тридцать – откладывают яйца, почти как птицы. Ил