Но Юлия была не героиней третьесортного фильма, ни даже фильма оскароносного — и дверь, как и надлежало двери, ведущей в логово маньяка, не киношного, а вполне реального, была заперта.
И выхода из подземелья ужаса и отчаяния не было.
Юлия хотела было снова дернуть ручку и вдруг поняла — двери-то никакой перед ней не было. А только гладкая бетонная стена.
Но как же так? У нее была галлюцинация — или дверь просто исчезла?
(Веселые бельчата, веселые бельчата, веселые бельчата…)
Размышлять об этом не хотелось, тем более у нее внезапно мелькнула шальная мысль: а что, если она просто пошла не в том направлении?
Снова вернувшись в коридор, Юлия бросилась в другой его конец. Она миновала приоткрытую дверь собственной камеры и убедилась в том, что Квазимодо еще не вернулся. Да и не мог он так быстро вернуться — с того момента, как она покинула свою тюремную камеру, прошло вряд ли больше пары минут.
А, вероятно, даже и меньше.
Юлия быстрым шагом (решив в этот раз не бежать) шествовала по коридору — и вдруг услышала знакомое сопение. Камеры вдруг закончились, она поняла, что попала в своего рода нишу. Женщина окаменела, не зная, что делать, а потом вдруг заметила фигуру Квазимодо.
Он, стоя к ней спиной, возился на небольшой кухоньке, намазывая на толстенный ломоть черного хлеба большие неровные куски дешевого маргарина из мятой упаковки. Это был гигантский невкусный бутерброд — видимо, предназначенный для Юлии.
А в другом конце кухоньки имелась зарешеченная дверь — впрочем, однако, приоткрытая. Сердце женщины вдруг замерло — она уверилась в том, что это и был выход, тот самый, который она так отчаянно искала.
Юлия присмотрелась и поняла: для того чтобы пробраться к выходу, ей надо было пройти через кухоньку, на которой находился, сооружая ей бутерброд, Квазимодо. Тюремщик, завершив действия с маргарином, открыл навесной шкафчик и с урчанием извлек оттуда баночку с красным содержимым.
Юлии едва не стало плохо — она отчего-то вообразила, что тюремщик, являвшийся каннибалом, желает угостить ее законсервированными потрохами своих предыдущих жертв.
Тех самых, что сидели в подвале до нее.
И только мгновением позже поняла, что никакая это не кровь, а, судя по всему, вкуснющий джем, малиновый или, быть может, вишневый, который Квазимодо большой алюминиевой ложкой размазывал по неровному слою маргарина, любовно припечатывая своими большими узловатыми пальцами, то и дело с урчанием их облизывая.
Юлия сделала шаг вперед, желая прошмыгнуть за спиной тюремщика и юркнуть к приоткрытой решетке. Однако еще до того, как она смогла сделать это, Квазимодо вдруг с внезапной кошачьей грацией обернулся — и Юлия едва успела отпрянуть за угол.
Она услышала странный звук, похожий на фырканье, а затем осознала, что это тюремщик с шумом втянул носом воздух. Как будто…
Как будто принюхиваясь.
— Это вы? — раздался его дрожащий и звучавший даже почтительно голос. — Это в самом деле вы?
А затем послышался звук его шаркающих шагов, и Юлия сломя голову бросилась обратно. Вступать в неровную схватку с этим великаном она явно не намеревалась. Она юркнула обратно в свою камеру, прикрыла дверь и замерла в углу, как будто никуда и не выходила.
Спустя несколько секунд до нее донеслись шаркающие шаги, астматическое дыхание, дверь приоткрылась, и на пороге возник Квазимодо. В руках он держал поднос, на котором лежал уже известный ей бутерброд и стояла полулитровая бутылочка минеральной воды.
— Ты отсюда выходила? — произнес он строго, а Юлия, мило улыбнувшись, ответила:
— Нет, что вы! Тем более как я могла выйти, вы же меня заперли!
Тюремщик, сопя, уставился на торчавшую в замке связку ключей, затем поставил поднос на пол и произнес:
— Ты это, смотри, не шали. Потому что если что, то нам обоим очень плохо будет. Он этого не любит!
И снова этот непонятный он!
Непонятный и — в этом Юлия уже не сомневалась — неприятный. Этот он, который и похитил ее. Или по чьему приказу ее и удерживали в этом подвале. Квазимодо был только тупым послушным сообщником, вероятно, даже мелкой шестеркой, который, не исключено, даже и не осознавал в полной мере, каким преступлениям он ассистирует.
А вот этот безликий он, о котором Квазимодо постоянно вел речь и которого он, судя по всему, очень даже боялся…
Этот он был типом нехорошим. Очень нехорошим!
— А кто это — он? — произнесла Юлия, чувствуя, что ее начинает трясти.
Квазимодо, метнув на нее сердитый взгляд, пробасил:
— Об этом я говорить с такими, как ты, не могу!
С такими, как она… Что же, наивно было предполагать, что она — первая жертва. Если бы ее похитили с целью выкупа или, скажем, для того, чтобы… Чтобы (Юлия подумала об этом с омерзением) подвергнуть ее сексуальному насилию, то все выглядело бы иначе. И похитители бы были иные, и держали бы ее в другом месте, да и действия в отношении ее персоны со стороны преступников были бы совершенно иные.
А так она оказалась в неведомом бункере, в котором имелась масса тюремных камер и в которых, не исключено, она была далеко не первой гостьей-жертвой.
Но от нее зависело, станет ли она жертвой последней.
— Это он вам запрещает? — произнесла Юлия, чувствуя внезапную жалость к Квазимодо. По сути, ее тюремщик был тоже жертвой — человек больной, явно с отклонениями в психическом развитии, стал невольным соучастником и орудием в руках кого-то гораздо более изощренного и безжалостного.
Того, который и оборудовал всю эту подземную темницу.
Ведь, если подумать, идея была гениальная: вместо равного себе напарника взять в услужение человека ущербного, явно с крайне низким уровнем интеллектуального развития, превратить его в своего раба и тюремщика в эксклюзивной тюрьме, в которой размещались жертвы, похищенные им (или, впрочем, его прочими соглядатаями). Жертвы, с которыми он мог творить все, что угодно.
Да, все, что угодно.
От этой кошмарной мысли Юлия вздрогнула — реальность была намного ужаснее и безнадежнее, чем сценарий любого, даже самого крутого, фильма.
Квазимодо засопел и облизнул свои все еще вымазанные в варенье пальцы. Юлия, взглянув на приготовленный для нее бутерброд (и вспомнив, что, намазывая его, Квазимодо уже совал себе пальцы в рот), произнесла:
— Хотите мой бутерброд? Он ведь такой вкусный, а вы ведь наверняка такой голодный…
Тюремщик, сглотнув, уставился на поднос, а затем сипло спросил:
— Ты точно не хочешь?
— Нет, благодарю, я, кажется, на диете… — ответила Юлия, что с учетом ситуации звучало не просто иронично, а издевательски, однако Квазимодо, явно не осознавая всех тонкостей и подтекстов, нагнулся, схватил бутерброд и запихал его себе в огромный рот.
Жуя, он закатывал глаза и чавкал, как будто поглощал редкостный деликатес. Впрочем, не исключено, что для него бутерброд из дешевого маргарина и джема в самом деле был редкостным деликатесом. Юлия подумала, что этот самый он вряд ли относился к своему рабу и тюремщику хорошо.
Но если так, то к тем, кто был заперт в камерах, он наверняка относился намного хуже.
Намного.
— Вкусно? — спросила женщина, дождавшись, пока Квазимодо не прожует и не проглотит. Тот кивнул, затем вдруг закашлялся, глаза у него полезли из орбит — несчастный подавился!
Юлия быстро встала на ноги. Самое время бежать прочь, туда, в сторону кухни, чтобы покинуть этот ужасный подвал, чтобы оказаться на свободе…
Она была уже около двери, ее руки теребили торчавшую в замке связку ключей — ее требовалось прихватить в любом случае. А Квазимодо, синея и воздев к горлу руки, корчился в диких спазмах.
Бросив ключи, Юлия подскочила к нему и с силой стала стучать по его спине, точнее, по горбу. Как и у его литературного прообраза, у ее тюремщика, которого она окрестила Квазимодо, имелся самый настоящий горб.
Квазимодо все еще натужно кхекал, тогда Юлия обхватила со спины его необъятную грудь руками и надавила что было силы…
В голове вспыхнула сцена: она растерянно смотрит на то, как маленький мальчик, подавившийся куском зеленого яблока, синеет у нее на глазах. Ребенок теряет сознание. Юлия не сомневается в том, что он умрет. И что ему уже никто не сможет помочь…
— Уффф! — выдохнул Квазимодо после того, как она резко сжала его грудь. И Юлия поняла, что только что спасла ему жизнь. И, похоже, сцена, так похожая на ту, которая отложилась у нее в памяти и которая вдруг снова откатила в небытие, на этот раз имела иную, счастливую, развязку.
Хотя…
Смотря на кашлявшего и стучавшего себя по груди Квазимодо, которому, однако, уже ничего не угрожало, Юлия с тоской взглянула на тот конец коридора, в котором находилась кухня. И решетка, за которой — в этом она не сомневалась — выход.
Она упустила крайне подходящий момент. Упустила, чтобы спасти жизнь своему тюремщику. Что может быть глупее и невероятнее!
— С вами все в порядке? — спросила она, думая, что если броситься сейчас в сторону кухни, то, вероятно, у нее будет шанс, пусть и небольшой, Квазимодо не настигнет ее.
— Уффф! Ты мне жизнь спасла! — раздался его восхищенный голос. — А то я думал, что помру!
Юлия подала ему бутылку воды, предназначавшуюся вообще-то ей самой, и велела:
— Выпейте. Ну, давайте, чего ждете!
Квазимодо, взяв бутылку в косматую лапу, пробормотал что-то невразумительное.
— Вам требуется жидкость. Чего вы ждете?
Но тюремщик не стал пить — и вдруг Юлия заметила, что крышка у бутылки была уже откручена. И поняла: наверняка туда было что-то добавлено! Какая-то гадость, которую ей надлежало принять, утоляя жажду. Есть она могла и отказаться, а вот без воды долго бы не протянула. И так тюремщик и тот, кому он подчинялся, сумели бы накачать ее, к примеру, наркотиками или кое чем похуже.