Оставшиеся проводили его взглядами. Котов, используя паузу, поинтересовался у Ковалева:
— Как там Вероника, Макс?
— А? — Мгновенно переключиться у того не получилось. — Нормально. То есть нет, конечно. Бесится, — капитан прислушивался к обрывкам слов Красильникова, доносящимся из кухни, — у нее еще с родителями проблемы…
На невнимательно бубнившего Ковалева с упреком посмотрел Окунев. Поправив полу задравшегося щегольского пиджака, он произнес:
— Веронике сейчас трудно, но она хорошо справляется.
— Без истерик?
— Без лишних.
Ковалев, услышав это, хмыкнул. И сел прямо, когда в гостиную вернулся майор ФСБ.
Красильников положил на журнальный столик перед Котовым включенный телефон.
— Пожалуйста, еще раз с самого начала, Игнат.
Онлайн-трансляцию с начальством наладил, догадался Котов. Пошла волна, заштормило в высоких кабинетах. Чего, впрочем, и следовало ожидать.
Эх, жизнь моя, жестянка!
Котову нисколько не польстило, что в момент его повествования в комнате царила внимательная гробовая тишина. Лишь один раз его перебил хрипловатый голос, донесшийся из телефона, поставленного на громкую связь. Красильниковский шеф попросил детально описать персону тети Клары.
Что Кот легко и сделал. И посоветовал вдобавок:
— Отправьте кого-нибудь в тот ресторан. Клара покуривает, причем, чтобы пепел не попадал на юбку, стоя. Так вот когда она стояла, то одной рукой держалась за спинку деревянного стула. Этот стул для нее переставил Тополев, из левого угла, если смотреть от двери. Думаю, пальчики тети Клары легко отсортируются от других отпечатков, у нее совершенно детская ладонь.
— Спасибо. Сделаем. Продолжайте, — попросил невидимый собеседник.
Неожиданно культурный тип. Когда Котов в итоге спросил, интересуют ли контору его соображения, голос попросил ими поделиться.
— Мне кажется, — сказал вор, — Тополев был не прав, когда говорил, что о привычке Чудова делать подробные заметки по ходу дела никто, кроме него, не знает. Во-первых, есть тот самый помощник, которому Яков Борисович передал свои наработки по текущему делу. А во-вторых, Костя упомянул, что Чудова настойчиво просили продолжить его деятельность. Яков Борисович вполне мог тогда пригрозить особенно настойчивым господам, что ему есть что им предъявить. Кто-то мог догадаться о существовании архива. Помощника Бориса и господ, с которыми когда-либо сотрудничал Чудов, думаю, нетрудно установить по судебным архивам.
— Спасибо за дельные замечания, — еще раз поблагодарил фээсбэшный начальник.
Котов принял благодарность безразлично.
— У меня было время обо всем подумать.
— Кирилл, — обратился голос к Красильникову, — я отключаюсь. Ты разговор продолжай записывать, потом мне переправь. Удачи, господа.
Андреевич перенастроил телефон в режим диктофона. После исчезновения конторского начальника все несколько расслабились.
— Ну? — сказал Игнату Окунев. — Что думаешь?
— О чем конкретно? Мыслей много.
— О соглядатае от Топляка. О тете Кларе.
— Слушайте, а то, что я поеду с Кларой в этот город, уже совсем решено?! — сорвался Котов.
Силовики переглянулись.
— Такого уговора не было, — напомнил Игнат. — Я должен был отдать «сильфиду». Вы собиралась отследить, куда Костя камень отнесет, где у него захоронка с… ворованным Кандинским, например. Не получилось. Простите. На дополнительную работу я не подписывался.
— Игнат, — с упреком сказал Окунев, с которым у него наладился неплохой контакт (именно Окунев менее чем за сутки убедил Котова сотрудничать, Красильников всплыл, только когда подследственный произнес фамилию Тополева). — Ну что за детский сад, право слово. Ты еще пальцы растопырь и рубашку на груди рвани.
— Да это-то не трудно. Я-то рвану. Но Вероника, ребята? Без нее я Тополеву на хрен не сдался!
— Н-да, — крякнул Ковалев и положил ногу на ногу. — Тут, я скажу…
Не договорил, впрочем. Отвернулся к окну, надул щеки и изобразил «вы как хотите, мое дело — сторона». Он человек подневольный и уже хлебнувший.
— Вы понимаете, что краеугольный камень всех мероприятий — Вероника? — давил Котов. Ткнул пальцем в телефон Красильникова. — Там только приказать могут, а кто и как исполнит… Да я вообще этот разговор с ней не представляю! «Дорогая Ника, не могла бы ты на время переехать в Подмосковье, чтобы втереться в доверие…»
— Не юродствуй, — перебил Окунев. — И так тошно. Максим, какие-то идеи есть? Ты дольше всех Нику знаешь.
— Не-не, ребята, — оживленно отбрыкнулся Ковалев, — это, пожалуйста, без меня. Мне хватает того, что я каждый день изображаю ее ухажера.
— А Нике, как ты думаешь, легко? — хмуро бросил Котов. — Ты с ней перед соседями крутишься, с тебя потом ваше расставание как с гуся вода. А ей?
— Да, — согласился Окунев. — Тупик.
— Я мог бы попробовать с ней поговорить, — неожиданно для всех предложил Котов. — С Никой, мне кажется, надо все по чесноку. Описать ситуацию, сказать, что не хотели этого, но выхода нет — надо сделать…
— …В интересах любимого государства, — ехидно вставил Ковалев. Но когда коллега Окунев красноречиво покрутил пальцем у виска и показал глазами на работающий диктофон, Макс втянул щеки, выпучил очи и изобразил «упс!».
Было заметно, что Ковалева ситуация, где он вынужден ходить за Никой кавалером и охранником, безмерно раздражает. Но, допустив оплошность, он таки мобилизовался, сел прямо и над работающим диктофоном генерировал идею:
— А если предложить ей помощь? У Ники родители воюют с соседом по даче… — Поглядел на Окунева: — Я, кстати, его пробил для себя: браток из Клина, совсем дикий. Он у Полумятовых, когда забор построил, часть территории оттяпал.
— Почему не доложил о конфликте? — Окунев заиграл желваками.
— Так я сам об этом только вчера вечером узнал. Тетя Маша, мама Ники, за военным кителем мужа приехала — тот собирается на суд при всех регалиях идти. И Ника ничего не знала. Родители скрывали от нее, что сосед, когда они в суд подали, грозил им «петуха пустить под крышу».
— Когда суд?
— Послезавтра. Браток, кстати, уверяет, что у него там все схвачено.
— Посмотрим, насколько, — кивнул посуровевший фээсбэшник.
— Тогда и разговаривать с Никой надо завтра, — повеселел Макс, — когда посмотрите.
Котову вдруг захотелось вмазать по смазливой роже Ковалева. Слов нет, тому малоприятная роль досталась, но Нике-то гораздо тяжелее. Максим давал присягу — охранять и защищать; а девушка мечтала с детства торты и пирожные готовить, людей радовать. Эти слова Вероники Котов хорошо запомнил.
— Я должен сам поговорить с Вероникой, — внезапно сказал вор. — Мне необходимо убедиться, стоит ли в принципе втягивать ее в эту историю.
— Но… — встрял Красильников.
— Никаких но! Там будет тетя Клара! — рыкнул Котов. — Она таких девочек на завтрак ест! Если Вероника хоть чуть-чуть где-то оступится, все изначально будет бесполезным, неужели вы этого не понимаете?! Ника не актриса и не старший лейтенант спецслужбы!
— А если Клару… придержать, — с полувопросительной интонацией предложил Красильников.
— Ага. За переход улицы в неположенном месте, — кивнул Котов. — Тогда уж лучше сразу Костю придержите!
Если говорить о свойственной прекрасному полу мечтательности, то в этом случае кондитер Полумятова могла упрекнуть себя только в одном: ее мечтательность, увы, являлась чрезмерно прагматичной. Все ее грезы разбивались вдребезги рассудочной цензурой: «Это возможно, другое маловероятно, от третьего сплошная головная боль. Очнись, подруга, ты бизнесмен, не барышня кисейная! И хватит ковырять в носу. От этого ни денег, ни женихов не прибавляется».
Сосед Макс Ковалев, с беспощадно интригующими рысьими глазами, пожалуй, был единственным и многолетним исключением из прагматичных правил. На нем внутренняя цензура отключалась, что уже само по себе оказывалось отвратительным сигналом. А потому приходилось переходить в ручной режим, подключать самоконтроль и девичью бдительность…
Не шибко помогало. Примерно лет до восемнадцати при виде Ковалева у Ники подгибались ноги.
Потом, когда он женился на первой красавице их школы Марьяне, все резко поменялось. Или у повзрослевшей Вероники окрепла та цензура и та рассудочная целеустремленность, которую не хочется растрачивать впустую… Не важно! Ника всячески пыталась проанализировать свое нынешнее состояние, но получалось путано. Казалось бы, сбылись самые смелые девичьи грезы: брутальный тип с рысьими глазами ее оберегает, бдит, находится буквально на подхвате… Ну, просто садись и записывай каждый свой день, из дневника потом готовый женский роман получится. С уклоном в детективный триллер. Там тебе и уговоры от спецслужб, и гениальный вор берет в заложники прелестную девицу, и бриллиантик. Разумеется, нехилый…[1]
Но в результате — парадокс. Едва Ковалева прикрепили к Веронике ухажером и защитником, она его практически возненавидела.
Такой вот у нее кульбит сознание проделало. Через несколько дней насильственного жениховства Ника решила, что замуж она больше вообще не хочет. Ни за кого! Тем более за Ковалева. С его идиотским всезнающим взглядом с прищуром.
Ника уже собралась звонить Окуневу и прорыдать по телефону: «Когда же все это закончится?!.» Но Игорь Станиславович сам с ней связался и попросил о встрече. Сказал, что будет ждать Веронику без Ковалева и машина за ней уже отправлена.
Воспрянувшая Ника в надежде — неужели Небеса услышали ее мольбу! — поменяла заколку в волосах на более нарядную и, как была в домашнем спортивном костюме, только теплый жилет набросила, отправилась на встречу.
По дороге почувствовала, как пересохло горло, и попросила водителя остановить их неприметный «форд» возле ларька. Купила литр воды без газа.
Капитан Окунев тоже прилично волновался. Подполковник ФСБ, начальник Коростылева, дал разрешение на встречу Котова и Полумятовой. А также согласился, что при ней не будут присутствовать Красильников и Ковалев. Первый как человек, возможно, усиливающий давление на девушку. Второй как фактор раздражения, что было точно установлено. Ребята из наружного наблюдения доложили: Вероника, когда Максим встретил ее у подъезда и попытался забрать из ее руки тяжелую сумку, буквально от него шарахнулась.