«Расстраиваться» – еще одно слово, которое я узнал от Рании. Иногда, когда в лаборатории больше никого нет, Рания говорит по телефону. Она произносит в трубку: «Знаю, мама, я снова пропущу ужин, да, ты расстроена, но у меня очень важная работа».
Услышав это от Рании, я понимаю, как я важен ей. И забываю, что расстроен. Из-за того, что не могу говорить с Ранией самостоятельно, и из-за того, что разобран на части.
Ненадолго, но забываю. Правда, мне все же хотелось бы как можно скорее снова стать целым.
Дорогой планетоход!
Миссис Эннис не просила писать тебе, но я все равно пишу. Зачем – не знаю. Наверное, просто поговорить больше не с кем.
Я сегодня за ужином спросила маму, умеют ли планетоходы читать, и она вроде даже похвалила: «Вопрос отличный», а потом говорит: «Однозначно на него ответить не получится». Тогда ситти велела ей «просто внятно ответить дочери на вопрос». Я аж захохотала. Ситти – моя бабушка, а «ситти» – это по-арабски и есть «бабушка».
После ужина мама вернулась на работу. Как она там, общается с тобой? Что говорит?
Порой, когда мамы нет, мне не спится. Тогда, бывает, в спальню ко мне заглядывает ситти и поет колыбельную, или папа приходит и рассказывает сказки. Сказки у него самые лучшие: про горного великана или про то, как отважная принцесса снимает проклятие с королевства. Папины сказки – это здорово, но, если мамы дома нет, мне все равно не заснуть.
Потому, наверное, и пишу тебе. Грустно без мамы, но я знаю, что с ней ты. Передавай ей привет, ладно? А как будет «привет» по-роботски? Возможно, когда-нибудь ты мне скажешь.
Твой сонный друг (можно мне звать тебя другом?),
София
Ксандер
Есть еще один ученый, которого я для себя выделил. Его зовут Ксандер. Когда он тестировал мои камеры, я разглядел, что у него бледная кожа, серые глаза и волосы, которые моя система определяет как рыжие и каштановые.
Ксандер не сидит на месте. Он ходит туда-сюда по лаборатории. Ему нравится называть свой защитный костюм костюмом кролика. А еще ему нравится произносить то, что называют шутками. Иногда мне понятен смысл его шуток, а иногда – нет, но меня это не сильно тревожит. Рания тоже редко их понимает.
– Что получится, если скрестить корову с совой? – говорит Ксандер Рании. Одновременно он проверяет код, который поможет мне управлять колесами, когда мне снова их приделают.
– Не понимаю, о чем ты, – отвечает Рания.
– Ночной бомбардировщик!
Ксандер смеется, Рания – нет.
– Поняла? – спрашивает Ксандер.
Рания не отвечает. Она печатает.
Я не понимаю юмора Ксандера, но сам Ксандер мне нравится. Я к нему… очень привязан.
Наверное, потому что именно он сказал мне, как меня зовут. В этот момент мы были только вдвоем. В лаборатории больше никого. Даже Рании.
– Это написала шестиклассница из Огайо, – говорит Ксандер.
Я не вижу его, но все равно определяю, что он читает с планшета. Планшеты есть почти у всех людей в защитных костюмах.
Планшеты – небольшие компьютеры. Иногда я пытаюсь поговорить с ними. Недавно я выяснил, что умею контактировать с другими приборами. Например, телефон Рании очень общителен, а вот планшеты – собеседники плохие. У них на уме одна работа.
– Давай я зачитаю тебе ее сочинение, – говорит Ксандер. – Просто чудо.
Я не знаю, что такое шестиклассница, и не знаю, что такое Огайо, но оба эти слова кажутся мне очень важными. Я заношу их в память.
Слышно эхо шагов, Ксандер, как всегда, ходит. Откашливается и зачитывает с планшета:
«Меня зовут Кейдэнс, и мне кажется, что марсоход надо назвать "Резилиенс"1. Существительное "Резилиенс" означает способность возвращать себе прежнюю форму после сгибания, сжатия и растяжения, то есть упругость. Другое значение – способность держать удар, устойчивость.
Наш учитель естествознания говорит, что на этот марсоход возложена серьезная задача. Ему предстоит собирать образцы марсианского грунта, исследовать и фотографировать ландшафт и восстановить связь с другим, потерянным, марсоходом НАСА2. Мне кажется, для такой работы потребуется очень большая устойчивость. И марсоход должен уметь выдерживать удар, много ударов. Я читала, что особенно непростой может стать посадка. Тогда, думаю, это имя тут здорово пригодится.
Марсоход ждет много препятствий, но, я надеюсь, он выдержит и приспособится. Вот почему я думаю, что его надо назвать "Резилиенс"».
– Правда же, потрясное сочинение, приятель? – спрашивает Ксандер.
Говоря «приятель», он обращается ко мне.
Значит, я – приятель Ксандера, а Ксандер – мой приятель. Запоминаю.
– Сочинений пришла просто туча, а победило это. Теперь тебя зовут Резилиенс, но я буду называть тебя коротко: Рез. Что скажешь… – Ксандер замолкает на полуслове и наконец договаривает: – …Рез?
Потом он смеется. Видимо, опять пошутил. Юмор я не понял, но смех Ксандера мне приятен. Рукой в перчатке Ксандер гладит меня по главному компьютеру, моей голове. Камера не подключена, но я как-то это вижу. Или правильнее сказать, что я это чувствую.
Я – марсоход, и меня зовут Резилиенс, или Рез, если коротко. Короткие имена дают приятели.
Я – приятель Ксандера.
Я это чувствую.
Джорни
В лаборатории есть второй марсоход. Почти такой же, как я.
Я увидел это, когда мне снова подключили к мозгу камеры. Правда, остальное тело так и осталось разобранным: колеса, рука и внешняя оболочка лежат отдельно.
Впрочем, камера – уже большой первый шаг. Я теперь не просто чувствую свое окружение, а вижу его. И, среди прочего, я вижу другой марсоход. Это она. Она в соседнем помещении, и нас разделяет стеклянная перегородка. Внешне второй марсоход – моя копия.
Ее на детали не разбирали. Ее мозг подключен к телу, есть рука, колеса, и камеры тоже работают.
– Вы двое похожи. Вы идентичны, как близнецы, – говорит мне Ксандер, указывая на марсоход за стеклом.
– Близнецы? Сколько можно! – ворчит Рания. – Хватит их очеловечивать, это не профессионально.
– Не слушай ее, Рез, – обращается ко мне Ксандер. – Она просто ревнует.
– Весьма странно, что ты разговариваешь с планетоходом.
– Ты же сама говоришь с ним, через закодированные команды.
– Это другое.
Мне нравится код, который вводит Рания. Из него всегда понятно, о чем меня просят. Задачи простые: подними руку, сделай снимок третьей задней камерой слева, разверни колеса вправо…
Но то, как общается со мной на человеческом Ксандер, мне тоже нравится. Жаль, я не могу ответить ему так же. Однако я понимаю его речь, и у меня есть стойкое ощущение, что Ксандер это тоже откуда-то знает.
Однажды, когда мы все были рядом, Рания отлаживала мой код.
– Поверь, – пообещала она Ксандеру, – это сработает.
И оказалась права. Корректировки сработали: стоило ей попросить, и колеса у меня закрутились.
«Поверь». Так сказала Рания.
Она просила ей верить.
Я сохранил слово «верить» у себя в памяти, хотя сперва и не понял его значения. Люди много говорят о своих чувствах, которых тоже немало. Но, подслушивая разговоры, особенно разговоры Рании по телефону, я стал разбираться в эмоциях. Стал понимать, когда люди в защитных костюмах грустят, когда они счастливы, когда горды, а когда злятся и, конечно, когда они расстроены. С верой было сложнее, однако недавно я, похоже, определился и с ее значением.
Ксандер верит в меня и в то, что я понимаю речь человека. Ксандер верит Рании, когда та отлаживает мой код. Рания верит в нашу миссию, когда пропускает ужин в кругу семьи и задерживается на работе допоздна.
Хорошо, когда в тебя верят. Люди в защитных костюмах ценят доверие, и я теперь тоже умею ценить его. Мне бы хотелось сказать Ксандеру, что я верю ему. А еще – сказать Рании, что ей я тоже верю. Больше всего я доверяю ее коду.
Кажется, я научился не только выделять кого-то, но и научился что-то хотеть. Иногда я боюсь, что Рания разочаруется, узнав об этом моем новом навыке, ведь ей не нравится идея Ксандера, что я способен испытывать чувства. Разочаровать Ранию мне не хотелось бы. Не хотелось бы дать ей повод утратить веру в нашу миссию.
– Это Джорни3, – говорит Ксандер, снова указывая на второй марсоход. Рания молча смотрит в том же направлении.
Когда меня соберут, я стану таким же, как Джорни. У Джорни все шесть колес. У нас обоих внутри корпуса будет встроенная химическая лаборатория, и мы сможем анализировать образцы марсианского грунта. А собирать их мы будем отлаженной рукой.
У Джорни рука уже работает. Кажется, я испытываю чувство, которое люди называют завистью. Если бы я умел говорить по-человечески, я бы спросил Ксандера, почему это у Джорни рука подключена и работает. Неужели Джорни лучше меня?
Однако я не могу задать этих вопросов ни Ксандеру, ни Рании и потому продолжаю наблюдать за Джорни. Так я лучше представляю, каким будет мое тело.
– Привет, – говорит из-за стекла Джорни.
Мы можем общаться. У нас своя машинная речь, для которой перегородка не помеха.
– Привет, – отвечаю я.
Разговор
Люди в защитных костюмах не слышат, как мы с Джорни беседуем. Наша речь им непонятна, это особый язык, он звучит на недоступной для них частоте. Им положено знать обо всем, что происходит в лаборатории, но знают ли они о нашем с Джорни общении?
Иногда мне нравится думать, что нет, что это наша с Джорни тайна.
– Почему ты зовешь их людьми в защитных костюмах? – спрашивает Джорни.
– Они носят защитные костюмы, – говорю я в ответ.
– Свои костюмы они называют костюмами кролика.
– Я знаю.
– Они – люди.
– Я знаю.
– Они ученые, – напоминает Джорни. – Надо говорить конкретно.