САТИРА ПЕРВАЯ
Многие думают, будто излишне я в сатуре резок
Или что я выхожу из пределов; другим же, напротив,
Что ни пишу я, все кажется слабым. Такими стихами
Можно писать, говорят, стихов по тысяче в сутки!
Что же мне делать, Требатий[82], скажи!
Требатий
Оставаться в покое.
Гораций
То есть мне вовсе стихов не писать?
Требатий
Не писать!
Гораций
Пусть погибну,
Ежели это не лучшее! Но... без того мне не спится!
Требатий
Если кто хочет покрепче уснуть, то, вытертый маслом,
Трижды имеет чрез Тибр переплыть и на ночь желудок
10 Цельным вином всполоскать. Но если писать ты охотник,
Лучше отважься ты подвиги Цезаря славить стихами.
Верно, ты будешь за труд награжден.
Гораций
И желал бы, отец мой,
Но я не чувствую силы к тому. Не всякий же может
Живо полки описать с их стеною железною копий,
Галлов со смертью в борьбе на обломках оружий иль парфов,
Сбитых с коней...
Требатий
Но ты мог бы представить его справедливость
И величье души, как Луцилий воспел Сципиона[83].
Гораций
Да, непременно: как скоро представится случай! Некстати
Цезаря слуху стихами Флакк докучать не захочет:
20 Если неловко погладить его, он, как конь, забрыкает.
Требатий
Это честнее бы, чем Пантолаба шута или мота
Номентана бранить. За себя опасается всякий.
Ты кого и не трогал, и те уж тебя ненавидят.
Гораций
Что же мне делать? Милоний плясать начинает, как скоро
Винный пар в голову вступит ему и свеча задвоится;
Кастор любит коней; из того же яйца порожденный
Поллукс[84] — борьбу. Что голов, то различных пристрастий на свете!
Мне наслажденье — слова заключать в стихотворную меру:
Как Луцилию было, хотя он... обоих нас лучше.
30 Всякие тайны свои, как друзьям, поверял он листочкам.
Горесть ли, радость ли — к ним, к ним одним всегда прибегал он!
Все приключенья, всю жизнь, как на верных обетных дощечках[85],
Старец в своих начертал сочиненьях. Его-то примеру
Следую я, кто бы ни был, луканец ли, иль апулиец.
Ибо житель Венусии пашет в обоих пределах,
Присланный некогда, если преданию старому верить,
Снова тот край заселить, по изгнанье тут живших самнитов,
С тем, чтоб на случай войны, апулийцев ли, или луканцев,
Не был врагу путь до Рима открыт через земли пустые.
40 Впрочем, мой стиль ни души вперед не обидит, но будет
Мне лишь в защиту, как меч, хранимый в ножнах. И к чему же
Мне вынимать бы его, без нападок от явных злодеев?..
О Юпитер, о царь и отец! Пусть оружие это
Гибнет от ржавчины, брошено мною, покуда не вздумал
Сам кто вредить мне, поклоннику мира! Но первый, кто тронет, —
Предупреждаю я: лучше не трогай! — заплачет и будет
В целом Риме, себе на беду, ославлен стихами!
Цервий во гневе законом и урной грозит, и зловредным
Зельем Канидия, Турий судья — решением дела:
50 Стало быть, всякий себе избирает оружье по силам.
Так повелела натура; ты в том согласишься со мною!
Зубы — для волка, рога — для вола. Доверьте вы моту
Сцеве его престарелую мать в попеченье: рукою
Он не прикончит ее, разумеется. Что ж вы дивитесь?
Волк не бодает рогами, а вол не кусает зубами;
Так и его от старушки избавит с медом цикута!
Но я короче скажу: суждена ли мне долгая старость,
Или на черных крылах смерть летает уже надо мною,
Нищ ли, богат ли я, в Риме ли я, иль изгнанником стану,
60 Жизнь во всех ее красках всегда я описывать буду!
Требатий
Сын мой, боюсь я — тебе не дожить до седин, а холодность
Сильных друзей испытаешь и ты!
Гораций
Почему же Луцилий,
Первый начавший писать в этом роде, отважился, смело
С гнусных душ совлекая блестящую кожу притворства,
Их выставлять в наготе? Ты скажи: оскорблялся ли Лелий[86],
Или герой, получивший прозванье от стен Карфагена,
Да и казалось ли дерзостью им, что Луцилий Метелла[87]
Смел порицать или Лупа[88] в стихах предавать поношенью?..
Он нападал без разбора на всех, на народ и незнатных,
70 Только щадил добродетель, щадил ее лишь любимцев!
Даже, когда Сципион или Лелий, мудрец безмятежный,
И от народной толпы и от дел на покой удалились,
Часто любили они с ним шутить и беседовать просто,
Между тем как готовили им овощей на трапезу.
Я хоть и ниже Луцилия даром моим и породой,
С знатными жил же и я — то признает и самая зависть.
Ежели тронет она и меня сокрушающим зубом,
Жестко покажется ей! — Но, быть может, ученый Требатий,
Ты не согласен?
Требатий
Нет, в этом и я не поспорю. Однако
80 Все мой совет: берегись! Ты законов священных не знаешь!
Бойся попасть в неприятную тяжбу! Если писатель
Дурно напишет о ком, он повинен суду и ответу!
Гораций
Да! кто дурно напишет, а кто — хорошо, то, наверно,
Первый сам Цезарь похвалит! И ежели, сам без порока,
Смехом позорит людей он, достойных позора...
Требатий
То смехом
Дело твое порешат, а ты возвратишься оправдан!
САТИРА ВТОРАЯ
Как хорошо, как полезно, друзья, быть довольну немногим!
(Это не я говорю; так учил нас Офелл поселянин,
Школ не видавший мудрец, одаренный природным рассудком.)
Слушайте речь мудреца не за пышной и сытной трапезой
И не тогда, как бессмысленный блеск ослепляет вам очи
Иль как обманутый разум полезное все отвергает,
Нет, натощак побеседуем!—«Как натощак? Для чего же?»
— Я объясню вам! Затем, что судья подкупленный судит
Несправедливо! Когда ты устанешь, гоняясь за зайцем,
10 Или скача на упрямом коне, иль мячом забавляясь
(Ибо, изнеженным греками, римлян военные игры
Нам тяжелы, а с забавами мы забываем усталость),
Или когда утомлен, упражняясь в метании диска,
Тут ты, почувствовав жажду и позыв пустого желудка,
Брезгаешь пищей простой? Перетерпишь ли жажду затем лишь,
Что фалернского нет, подслащенного медом гиметтским,
Что нет ключника дома, что море, взволновано бурей,
Рыб защищает в своей глубине от сетей рыболовов?
Нет! как живот заворчит, то ему и хлеб с солью приятны,
20 Ибо не в запахе яств, а в тебе самом наслажденье!
Потом усталости — вот чем отыскивай вкусные блюда!
Лени обрюзглой что ни подай, ей все не по вкусу:
Устрицы ль, скар ли, иль заяц морской[89], издалека прибывший.
Если павлин пред тобой, то, как ни проси, ты не станешь
Курицу жирную есть — тот приятнее вкус твой щекочет.
Это все суетность! Все оттого, что за редкую птицу
Золотом платят, что хвост у нее разноцветный и пышный.
Точно как будто все дело в хвосте! Но ешь ли ты перья?
Стоит их только изжарить, куда красота их девалась!
30 Мясо ж павлина нисколько не лучше куриного мяса,
Ясно, что в этом одна лишь наружность твой вкус обольщает!
Пусть! но поди-ка узнай ты по вкусу, где поймана эта
Щука с широкой, разинутой пастью: в Тибре иль в море,
Между мостов ли ее, или в устье волны качали?
Хвалишь, безумный, ты мулла[90] за то лишь одно, что он весом
Ровно в три фунта, а должен же будешь изрезать на части!
Если прельщает огромность, то как же огромная щука
Столько противна тебе? Оттого, что не редкость! Природа
Щуку большой сотворила, а мулл большой не бывает.
40 «Что за прекраснейший вид, как он целое блюдо покроет!» —
Так восклицает обжора с глоткой, достойною гарпий.
Австр! лети, пережги их роскошные яства! А впрочем,
Если испорчен желудок, и ромб и кабан неприятны.
Горькая редька и кислый щавель тут нужнее. Конечно,
Предков оливки и яйца нами не изгнаны вовсе
С наших столов; городской недавно глашатай Галлоний
Был осуждаем за роскошь пиров его. «Как! неужели
Менее ромбов в то время питало глубокое море?»
Нет! но покуда в них вкус не открыл нам преторианец,
50 В море спокойно жил ромб, и был аист в гнезде безопасен.
Если б издал кто эдикт, что нырок зажаренный вкусен,
Юноши Рима поверят: они на дурное послушны!
Впрочем, умеренный стол и стол скряги Офелл различает,
Ибо напрасно бежать от порока к пороку другому.
Ауфидиен, справедливо прозванный Псом, ежедневно
Ест лишь оливки, которым пять лет, да ягоды терна,
А вино он берег, покуда совсем не прокиснет.
В день же рождения или на утро дня свадьбы, одетый
В белом, как следует в праздник, своим он гостям на капусту
60 Масло такое из рога по капельке льет своеручно,
Что и дыханье захватит, зато не скупится на уксус!
Как же прилично жить мудрецу? И с кого брать примеры?
Там угрожает мне волк, а тут попадешься собаке!
Чисто одетым быть значит не быть в запачканном платье,
А не то чтоб наряженным быть щегольски. Кто средину
Хочет во всем сохранить, то не будь, как Албуций, который,
Раздавая приказы рабам, их заранее мучил;
Но ты не будь и беспечен, как Невий, который помои
Вместо воды подавал. Недостаток великий и это!
70 Слушай же, сколько приносит нам пользы пища простая:
Первая польза — здоровье, затем что все сложные яства
Вредны для тела. Припомни, какую ты чувствовал легкость
После простого стола! Но вареное с жареным вместе,
Устриц с дроздами как скоро смешаешь в одно, то в желудке
Сладкое в желчь обратится и внутренний в нем беспорядок
Клейкую слизь породит. Посмотри, как бывают все бледны,
Встав из-за пира, где были в смешенье различные яства.
Тело, вчерашним грехом отягченное, дух отягчает,
Пригнетая к земле часть дыханья божественной силы!
80 Но умеренный, скоро насытясь и сладко заснувши,
Свежим и бодрым встает ото сна к ежедневным занятьям.
Может и он иногда дозволить себе что получше,
Ежели праздничный день с годовым оборотом приходит,
Или в усталости, или тогда, наконец, как с годами
Тело слабеет и требует больших о нем попечений.
Ты же, который, когда был и молод и крепок, заране
К неге себя приучал, чем себя ты понежишь, как хворость
Или тяжелая старость потребует сил подкрепленья?
Мясо кабанье с душком хвалили древние люди
90 Не потому, что у них обонянья не было вовсе,
Но в рассужденье того, что лучше уже початое
Позднему гостю сберечь, чем хозяину свежим наесться.
О, когда б я родился во время тех старых героев!
Если желаешь ты славы, которая слуху тщеславных
Сладостней песен, то верь мне, что рыбы и блюда большие
Только послужат к стыду твоему, к разоренью! Вдобавок
Дядю рассердишь, соседи тебя взненавидят. Ты будешь
Смерти желать, но не на что будет купить и веревки!
«Это, ты скажешь, идет не ко мне: я не Травзий! Имений
100 И доходов моих для троих царей бы достало!»
— Ежели так, то зачем ты излишек не тратишь на пользу?
Если богат ты, зачем же есть в бедности, честные люди?
И для чего же богов разрушаются древние храмы?
И для чего ты, негодный, хоть малую часть из сокровищ,
Что накопил ты себе, не приносишь отечеству в жертву?
Или, ты думаешь, счастье тебе одному не изменит?
Время придет, что и ты для врагов посмешищем станешь.
Кто в переменах судьбы понадеяться может на твердость?
Тот кто умел покорить и тела привычки и гордость
110 Или кто, малым доволен, на будущность мало надеясь,
Мог, как мудрец, быть готовым к войне в продолжение мира.
Верьте мне: мальчиком бывши еще, знавал я Офелла!
Нынче бедняк[91], и тогда он, при целом именье, не шире
Жил, чем теперь. На своем, для других отмежеванном, поле
Он и доныне с детьми и со стадом живет, как наемщик.
«Нет, никогда, — говорил он, — по будням не ел я другого,
Кроме простых овощей и куска прокопченной свинины!
Если же изредка гость приходил иль в свободное время
Добрый сосед навещал, особливо в ненастную пору,
120 Я не столичною рыбою их угощал, но домашним
Или цыпленком, или козленком. Кисть винограда,
Крупные фиги, орехи — вот что мой стол украшало.
В мирной игре между нас проигравший пил лишнюю чарку
Или, в честь доброй Цереры, чтоб выше взрастали колосья
Наших полей, мы заботы чела вином прогоняли.
Пусть же Фортуна враждует и новые бури воздвигнет!
Что ей похитить у нас? Скажите, мои домочадцы,
Меньше ль счастливо мы жили с тех пор, как у нас поселенец
Новый явился? Ни мне, ни ему, ни другому природа
130 Ведь не назначила вечно владеть! Он нас выгнал, его же
Если не ябеда, то расточительность тоже прогонят,
Или наследник, его переживший, владенье присвоит.
Нынче землица Умбрена, прежде землица Офелла,
Но, по правде, ничья, а давалась в именье на время
Прежде Офеллу, а после другим. Сохраняйте же бодрость!
С твердой душою встречайте судьбы враждебной удары!»
САТИРА ТРЕТЬЯ
Редко ты пишешь! Едва ли четырежды в год ты пергамент
В руки возьмешь! Лишь только наткал и опять распускаешь,
Caм недоволен собой, что вино и сонливость мешают
Славы достойный труд совершить. Что из этого выйдет?
Что ж ты на дни сатурналий[93] сюда убежал? Напиши же
Здесь, протрезвись, что-нибудь, ожиданий достойное наших!
Что? Ничего? Так напрасно ж перо обвинять и напрасно
Бедные стены, созданные гневом богов и поэтов!
Мы по лицу твоему от тебя превосходного много
10 Ждали, когда ты под сельскую теплую кровлю сокрылся.
Ты для чего же привез с собою Платона с Менандром?
Что же взял в свиту свою Евполида и с ним Архилоха?
Хочешь ли зависть ты тем усмирить, что возьмешь у достоинств?
Нет, лишь презренье одно наживешь! Отбрось же ты леность,
Эту сирену свою, иль и то, что и лучшею жизнью
Ты приобрел, потеряешь опять!
Гораций
Да даруют же боги
Все и богини тебе, Дамасипп, брадобрея[94] за этот
Столь полезный совет! Но как я тебе столь известен?
Дамасипп
С той поры, как попал я у среднего Януса[95] на мель,
20 Я, оставив свои все дела, занимаюсь чужими.
Прежде любил я исследовать бронзу лохани, в которой
Ноги мыл хитрый Сизиф[96], разбирал, где заметна в ваянье
Слабость резца, где металл отлился неудачно и грубо,
Знал я, что статуя стоит, в сто тысяч ее оценяя;
Дом ли, сады покупать, — в том со мною никто не равнялся,
Так что меня при продажах любимцем Меркурия звали.
Гораций
Это я знаю. Дивлюсь, как от этого ты исцелился!
Дамасипп
Так, как случается это всегда, что всякая новость
Выгонит старое. Крови прилив к голове или к боку
30 Вдруг обратится к груди. Иной летаргией был болен;
Смотришь — врача своего на кулачный уж бой вызывает!
Гораций
Лишь бы меня не касалось; с другими — будь что угодно!
Дамасипп
Друг, понапрасну не льстись! Все глупцы, да и сам ты безумен,
Если нам правду Стертиний твердил. От него я науку
Превосходную принял тогда, как меня убедил он
Мудрую эту браду себе отрастить в утешенье
И от моста Фабриция[97] в мире домой воротиться;
Ибо, когда я, в упадке всех дел, с головою покрытой
Броситься в волны хотел, он стоял уж по правую руку.
_____
40 Ты берегись недостойного дела! — вскричал он. — Ты мучим
Ложным стыдом, ты боишься безумным прослыть меж безумцев!
Но рассмотрим, во-первых: что есть безумие? Если
Ты лишь безумен один, я ни слова! Пусть смертью отважной
Кончишь ты жизнь. Но если кого лишь слепое незнанье
Зла и добра побуждает к тому, то Хрисипп и вся школа
Прямо того почитают безумцем. Под правило это
Все и цари и народы подходят, кроме лишь мудрых.
Слушай же: я объясню, почему те, которым безумцем
Кажешься ты, все и сами не менее тоже безумны.
50 Если два путника, идучи лесом, в нем заблудятся,
Этот с дороги собьется направо, а этот налево, —
Оба блуждают они, но только по разным дорогам,
Оба безумны они, хотя над тобой и смеются.
Верь мне: с хвостом и они[98]. Бояться, где вовсе нет страха, —
Это безумие точно такое ж, как если б кто начал
В поле открытом кричать, что река преграждает дорогу
Или огонь. А противная крайность есть тоже безумство,
Только другое — в пучину реки или в пламя бросаться,
Как ни кричали б и мать, и сестра, и отец, и супруга:
60 «Здесь глубочайшая бездна, скала, берегися, несчастный!»
Нет, он не слышит, безумный, как Фуфий[99], который на сцене
Пьяный на ложе заснул и проспал Илиону, и тщетно
Несколько тысяч ему голосов из театра кричали:
«Матерь! тебя я зову!» Заблуждаются все, докажу я!
Все Дамасиппа считают безумным за то, что скупает
Старые статуи он, — а кто верит ему, тот умнее ль?
Если б тебе я сказал: «На вот это, возьми без возврата!»
Взявши, ты был бы глуп? Нет, ты был бы гораздо глупее,
Если бы не взял, что даром Меркурий тебе посылает!
70 На иного хоть десять раз вексель у Нерия пишешь,
Хоть сто раз у Цикуты; опутай его хоть цепями:
Все ни во что, ускользнет он, злодей, с проворством Протея[100].
А потащишь к суду — он смеется, но вдруг превратится
В птицу, в кабана, в свинью и в дерево, если захочет.
Если безумный действует худо, разумный же лучше,
То Переллий безумней тебя, получая твой вексель,
По которому знает вперед, что ты не заплатишь.
Ну, подберите же ноги, чтоб слушать меня со вниманьем!
Кто с честолюбья из вас, а кто с сребролюбия бледен,
80 Кто невоздержан и тот, кого суеверие мучит
Или другая горячка души, — все ко мне подходите!
Все по порядку, и я докажу вам, что все вы безумцы!
Самый сильный прием чемерицы[101] следует скрягам;
Думаю даже, не худо б отдать им и всю Антикиру.
Ведь завещал же Стаберий скупец, чтоб на камне надгробном
Вырезал сумму наследства наследник его, а иначе
Должен народу дать пир, как устроить придумает Аррий[102]:
Сто пар бойцов да пшеницы — годичную Африки жатву.
«А справедливо ли это, иль нет, мне наследник не дядя!
90 Так я хочу!» — Вероятно, что так рассуждал завещатель.
Дамасипп
Ради чего же велел надписать он на камне наследство?
Стертиний
Ради того, что он бедность считал величайшим пороком,
Что ужасался ее, и если бы умер беднее
Хоть квадрантом одним, то считал бы себя, без сомненья,
Он человеком дурным. У людей подобного рода
Слава, честь, добродетель — все пред людьми и богами
Ниже богатства. Один лишь богатый мужествен, славен
И справедлив.
Дамасипп
Неужели и мудр?
Стертиний
И мудрец, без сомненья!
Даже и царь, и любой, кто захочет! Он думал, что деньги
100 И добродетель заменят ему и прославят в потомстве.
Дамасипп
Как с ним несходен был грек Аристипп[103], рабам приказавший
Золото бросить в ливийских песках потому лишь, что тяжесть
Их замедляла в пути. А который из них был безумней?
Стертиний
Спорным примером спорный вопрос разрешить невозможно.
Если кто лиры скупает, музыки вовсе не зная,
Ежели кто собирает колодки башмачные, шила,
Сам же совсем не башмачник, кто парус и снасти
Любит в запасе хранить, отвращенье имея к торговле,
Тот — безумный, по мнению всех. А разумнее ль этот
110 Скряга, что золото прячет свое и боится, припрятав,
Тронуть его, как будто оно какая святыня?
Если кто, с длинным в руках батогом, перед кучею жита
Протянувшись, лежит господином, его карауля,
Сам не берет ни зерна и питается горькой травою;
Если до тысячи кружек, до трехсот тысяч фалерна
Самого старого или хиосского в погребе скряги,
Сам же кислятину пьет и, лет семьдесят девять проживши,
Спит на набитом соломой мешке, имея в запасе
Тюфяки в кладовой, тараканам и моли в добычу,
120 То он по той лишь причине в безумстве заметен немногим,
Что есть множество, кроме него, в такой же болезни.
О старик, ненавистный богам! К чему бережешь ты?
Разве затем, чтоб твой сын иль отпущенник прожил наследство?
Ты опасаешься нужды? Конечно, из этакой суммы
Много убавится, если отложишь частичку на масло,
Чтобы капусту приправить иль голову глаже примазать.
Если столь мало нужно тебе, из чего же даешь ты
Ложные клятвы? Зачем похищаешь? Зачем отнимаешь?
Как! Ты в здравом уме? Да если б в народ ты каменья
130 Вздумал бросать иль в рабов, тебе же стоящих денег,
Все бы мальчишки, девчонки кричали, что ты сумасшедший;
А коль отравишь жену или мать, ты и в здравом рассудке...
Да! почему же не так? Ведь ты не мечом, не в Аргосе
Их погубил, как Орест[104]. Иль думаешь, он помешался
После убийства и предан гонению мстительных фурий
После того, как согрел в материнской груди он железо?
Нет! с той поры, как был признан безумным, он никакого
Зла не свершил; не напал он с мечом на сестру и на друга;
Фурией только Электру сестру называл, а Пиладу
140 Тоже давал имена, сообразно горячности гнева.
Бедный Опимий, столь много сребра сохранявший и злата,
В праздники вейское пивший вино из глиняной кружки,
В будни довольный и кислым, однажды был спячкою болен
И как мертвый лежал, а наследник уж в радости сердца
Бегал с ключами вокруг сундуков, любовался мешками!
Врач его верный придумал, однакоже, скорое средство,
Чтобы больного от сна пробудить: он к постели больного
Стол придвинуть велел, из мешков же высыпал деньги;
Вызвал людей и заставил считать. Вот больной и проснулся.
150 «Если не будешь сам деньги беречь, — врач сказал, — то наследник
Все унесет». — Как, при жизни моей? — «Да, при жизни. Не спи же,
Ежели хочешь пожить!» — Так что же мне делать? — «А вот что:
Твой желудок совсем опустел, а в жилах и крови
Скоро не будет. Надобно их подкрепить поскорее.
На вот каши из рису: поешь!» — А дорого ль стоит? —
«Малость». — Однакоже сколько? — «Восемь лишь ассов». — Беда мне!
Я не умру от болезни — умру разорен и ограблен!
Дамасипп
Кто же в здравом рассудке?
Стертиний
Кто не безумен.
Дамасипп
А скряга?
Стертиний
Он и глупец и безумный.
Дамасипп
Следственно, тот бессомненно
160 В здравом уме, кто не скряга?
Стертиний
Ничуть.
Дамасипп
Отчего же? Скажи мне!
Стертиний
Слушай! Представь, что Кратер сказал о больном: «Он желудком
Вовсе здоров!» — Так, стало быть, может и встать он с постели? —
«Нет! потому что страдает от боли в боку или в почках».
Этот, положим, не клятвопреступник, не скряга: пусть ларам
В жертву за это свинью принесет! Но он честолюбец:
Пусть в Антикиру плывет! Не та ли же глупость — именье
Бросить в пучину иль вовсе не сметь к нему прикоснуться!
Сервий Оппидий, богач, родовые в Канусии земли
Двум разделил сыновьям. Но пред смертью, призвав их, сказал им
170 «Я заметил, что в детстве ты, Авл, и орехи и кости
В пазухе просто носил, и проигрывал их, и дарил их;
Ты же, Тиберий, напротив, заботливо прятал их в угол
И пересчитывал; с этой поры я всегда сокрушался,
Что в две разные глупости в зрелых летах вы впадете,
Что один Номентаном, другой же Цикутою будет.
Вот потому заклинаю пенатами вас: берегитесь
Ты — уменьшать, а ты — прибавлять к тому, что отец ваш
Почитает довольным для нужд, сообразных с природой.
Кроме того, я хочу, чтоб вы с клятвою мне обещали
180 Не соблазняться щекоткою славы; и если который
Будет эдилом иль претором, тот сам себя да объявит
Проклятым мной, неспособным владеть завещанным мною!»
Как! чтобы чваниться в цирке, чтоб ликом своим величаться,
Вылитым в бронзе, — так ты на горохе, бобах и лупине
Все состоянье отца проживешь? Не Агриппе[105] ль захочешь,
Льву благородному, быть подражателем, хитрый лисенок?
_____
— Что ты, Атрид[106], запрещаешь предать погребенью Аякса? —
«Помни: я царь!» — Я плебей! замолчу и вопрос оставляю! —
«Что повелел я, то справедливо. Однакож кто мыслит,
190 Будто я в этом не прав, говори предо мной безопасно!»
— О, да даруют же боги, властитель, тебе с кораблями,
Трою разрушив, обратно приплыть. Итак, мне вопросы
И возражения дозволены? — «Спрашивай! я дозволяю!»
— Царь! за что же Аякс, сей герой, второй по Ахилле,
Столько раз греков спасавший, под небом тлеет открытым?
Или на радость Приама и Трои лишен погребенья
Тот, кем их юноши были могил лишены в их отчизне?
«Нет, а за то, что, напав на овец, восклицал он, что режет
Менелая, Улисса, меня!» — А когда ты в Авлиде
200 Дочь, как телицу, на жертву привел к алтарю и осыпал
Солью с мукою ей голову, был ли ты в здравом рассудке?
«Я? Почему?» — Но безумный Аякс перерезал лишь стадо,
А и супругу и сына он пощадил! Он проклятьем
Зла не сделал тебе; не напал на Улисса и Тевкра. —
«Я, чтобы ветер попутный судам от враждебного брега
Боги послали, хотел примирить их той жертвенной кровью». —
Чьею?.. своею, безумный! — «Своей, но совсем не безумный!»
— Всякий безумен, кто, удаляясь от истины, ложно
Видит предметы и зла от добра отличить не умеет,
210 Гнев ли причиной тому, иль обманчивых чувств возмущенье.
Пусть был безумен Аякс, поражающий агнцев невинных;
Но не безумен ли был ты и сам, когда преступленье
Мыслил свершить, честолюбьем надменный и гордостью сердца?
Если б кто вздумал носить на покойных носилках овечку,
Шить ей, как дочери, платье и дать ожерелья, служанок,
Куколкой, девочкой ласково звать и готовить для брака,
Верно бы претор ему запретил управленье именьем,
Верно б его и имение отдал родным под опеку.
Как? неужели в уме тот, кто вместо безгласной овечки
220 В жертву приносит родимую дочь! Что ты скажешь на это?
Где безрассудность, там и безумие; кто же преступник,
Тот и безумец! Кто хрупким стеклом обольщается славы,
Верь мне, что тот оглушен и громами кровавой Беллоны[107]!
_____
Но рассмотрим теперь расточительность и Номентана.
Здравый рассудок тебе легко их безумство докажет.
Этот, как скоро талантов до тысячи схватит в наследство,
Тотчас объявит всем рыболовам и всем, продающим
Овощи, птиц и душистые мази, всей сволочи этой,
Всем шутам, мясникам, чтоб назавтра же утром явились.
230 Все прибегут! — Вот рабами торгующий речь начинает:
«Все, что ни есть у меня и у них, — все твое. Прикажи лишь,
Завтра иль нынче же все непременно доставлено будет!»
Слушай же, как благородно юный богач отвечает:
«Ты, — говорит он, — проводишь все ночи в снегах луканийских
С тем, чтоб доставить на стол мне тобою добытого вепря;
Ты, невзирая на бурное море, ловишь мне рыбу.
Я не тружусь, а пользуюсь всем, недостойный! Возьми же
Десять тысяч себе, и столько же ты! А тебе я
Втрое даю за жену: хоть в полночь позову, прибегает!»
240 Сын Эзопа[108] жемчужину, бывшую в ухе Метеллы[109],
В уксусе крепком велел распустить, чтобы, выпивши, разом
Проглотить миллион: не умнее, чем в воду закинуть!
Квинта же Аррия дети, двое известные братья,
Два близнеца по распутству, имели привычку в обеде
Каждый день блюдо иметь из одних соловьев! Неужели
Не сумасбродство и то? Чем отметить их: мелом иль углем[110]?
Если старик забавляется детской игрой в чет и нечет,
Или на палочке ездит верхом, или домики строит,
Или мышей запрягает в колясочку — он сумасшедший!
250 Ну, а если рассудок докажет тебе, что влюбленный
Больше ребенок, чем он? Что валяться в песке, как мальчишка,
Что в ногах у красавицы выть — не одно ли и то же?..
Можешь ли ты, например, поступить Полемону[111] подобно?
Бросишь ли признаки страсти, все эти запястья, подвязки,
Эти венки, как бросил их он, вином упоенный,
Только услышав случайно философа слово, который
В школе своей натощак проповедовал юношам мудрость!
Дай раздраженному мальчику яблоко: он не захочет.
«На, мой голубчик, возьми!» Не берет! Не давай: он попросит!
260 Так и влюбленный. Выгнанный вон, перед дверью любезной
Он рассуждает: войти или нет? А тотчас вошел бы,
Если б она не звала. «Сама, говорит, умоляет;
Лучше нейти и разом конец положить всем мученьям!
Выгнала, что же и звать! Не пойду, хоть проси с униженьем!»
Столь же разумный слуга между тем говорит господину:
«Что не подходит под правила мудрости или расчета,
То в равновесие как привести? В любви то и худо:
В ней то война, то последует мир. Но кто захотел бы
Сделать то постоянным, что переменно, как ветер
270 Или как случай, — это все то же, как если б он вздумал
Жить как безумный, и вместе по точным законам рассудка!»[112]
Как? когда ты, гадая, зернышки яблок бросаешь
И так рад, что попал в потолок, неужель ты в рассудке?..
Как? когда ты, беззубый, лепечешь в любви уверенья,
То умнее ль ребенка, который домики строит?
Вспомни и кровь и железо, которыми тушат сей пламень;
Вспомни Мария: он, заколовши несчастную Геллу,
Бросился сам со скалы и погиб; не безумец ли был он?
Если же это безумие ты назовешь преступленьем,
280 В сущности будет все то же, различие только в названье!
Вольноотпущенник некто, не евши и вымывши руки,
До свету бегал по всем перекресткам, где только есть храмы,
Громко крича: «Избавьте, о боги, меня вы от смерти!
Только меня одного! Всемогущие, это легко вам!»
Всем он здоров был, и слухом и зрением; но за рассудок,
При продаже его, господин бы не мог поручиться!
Эту всю сволочь Хрисипп в собратьи Менения числит.
«О Юпитер, от коего все: и болезнь и здоровье! —
Так молилася мать, у которой ребенок был болен: —
290 Если его исцелишь, обещаю, что завтра же утром,
Так как наутро свершаем мы пост в честь тебя, всемогущий,
В Тибр его окуну!» Что ж? если бы лекарь иль случай
И избавил его от болезни, то глупая матерь
Непременно б ему лихорадку опять возвратила!
Что тут причиной безумства? Причиной одно: суеверье!
_____
Так Стертиний, мой друг, осьмой меж семью мудрецами,
Дал мне оружие, дабы отныне никто не остался
Безнаказан, задевши меня! Кто мне скажет: «Безумец!» —
Тотчас ему я в ответ: «Оглянись, не висит ли что сзади!»
Гораций
300 Стоик! Да будешь ты, после банкротства, гораздо дороже
Новый товар продавать! Но коль много родов есть безумства,
То какое ж мое? А по мне... я здоров головою!
Дамасипп
Но неужели Агава[113], голову сына воткнувши,
Вместо звериной, на тирс, почитала себя сумасшедшей?
Гораций
Правда, пришлось уступить. Сознаюсь откровенно: глупец я!
Даже безумный подчас! Но скажи мне, однакож: какою
Я страдаю болезнью души? ..
Дамасипп
Во-первых, ты строишь!
То есть ты подражаешь людям высоким, а сам ты,
Ежели смерить твой рост, не выше двух пядей — и сам же
310 Ты насмехаешься Турбе, его и походке и виду
В бранном доспехе, какой совершенно ему не по росту.
Меньше ль смешон ты, когда с Меценатом равняться желаешь?
Где же тебе, столь несходному с ним, в чем-нибудь состязаться?
Раз лягушонка теленок ногой раздавил: ускользнувши,
В сильном испуге, другой рассказывать матери начал,
Что товарища зверь растоптал. «А велик ли? — спросила
Мать, надувался. — Будет такой?» — «Нет, тот вдвое был больше!»
«А такой?» — мать спросила, надувшись еще. — «Нет, хоть лопни,
Все же не будешь с него!» Не твое ли подобие это?..
320 К этому должно придать еще страсть твою к стихотворству,
Страсть, с которой ты масла еще на огонь подливаешь!
Если в уме сочиняют стихи, то и ты не безумный!
Нрав твой горячий... о нем уж молчу...
Гораций
Перестань!..
Дамасипп
Об издержках
Сверх состояния...
Гораций
Вспомни себя, Дамасипп.
Дамасипп
Я ни слова
Ни про безумную страсть к девчонкам, ни к мальчикам дружбу!
Гораций
О, пощади же ты, больший безумец, меньшого безумца!
САТИРА ЧЕТВЕРТАЯ
Гораций
Катий! Откуда? Куда?
Катий
Мне не время теперь! Занимаюсь
Новым учением, высшим всего, чему ни учили
Сам Пифагор, и ученый Платон, и Сократ обвиненный!
Гораций
Я виноват, что тебе помешал так некстати и прервал
Нить размышлений твоих; извини же меня, мой добрейший!
Если и выйдет из памяти что у тебя, ты воротишь!
От природы ль она, от искусства ль, но чудная память!
Катий
Да! Я о том и стараюсь, чтоб все удержать в ней подробно.
Это претонкие вещи! И тонко предложены были!
Гораций
10 Кто же наставник твой был? Наш ли, римлянин, иль чужеземец?
Катий
Я науку тебе сообщу, но учителя скрою!
Слушай и помни, что яйца, длинные с виду, вкуснее;
Сок их питательней, нежели круглых, у них и скорлупка
Тверже; зародыш в них мужеска пола. За званым обедом
Их подавай. Капуста, растущая в поле, вкуснее,
Чем подгородная, эту излишней поливкою портят.
Если к тебе неожиданно гость вдруг явился на ужин,
То, чтобы курица мягче была и нежнее, живую
Надо ее окунуть в молодое фалернское прежде.
20 Лучший гриб — луговой; а другим доверять ненадежно.
Много здоровью способствует, если имеешь привычку
Ты шелковичные ягоды есть, пообедав, однакож
Снятые с ветвей тогда, пока солнце еще не высоко.
Мед свой мешал натощак с фалерном крепким Ауфидий.
Нет! приличней полегче питье для пустого желудка.
Жиденький мед, например, несравненно полезнее будет.
Если живот отягчен, то мелких раковин мясо
Или щавель полевой облегчат и свободно и скоро,
Только бы белое косское было притом не забыто.
30 Черепокожные полны, когда луна прибывает,
Но ведь не все же моря изобилуют лучшим их родом!
Так и улитки лукринские лучше, чем в Байском заливе
Даже багрянка сама; цирцейские устрицы в славе;
Еж водяной — из Мисена, а гребень морской — из Тарента!
Но искусством пиров не всякий гордися, покуда
В точности сам не изучишь все тонкие правила вкуса.
Мало того, чтоб скупить дорогою ценою всю рыбу,
Если не знаешь, к которой подливка идет, а которой
Жареной быть, чтоб наевшийся гость приподнялся на локоть.
40 Кто не охотник до легкого мяса, поставь погрузнее
Блюдо с умбрийским кабаном, питавшимся желудем дуба;
Но лаврентийский не годен: он ест камыши и поросты.
Где виноградник растет, там дикие козы невкусны.
Плечи чреватой зайчихи знаток особенно любит.
Рыбы и птицы по вкусу и возраст узнать, и откуда —
Прежде никто не умел, я первый открытие сделал.
Многие новый пирог изобресть почитают за важность.
Нет! не довольно в одном показать и искусство и знанье:
Так вот иной о хорошем вине прилагает заботу,
50 Не беспокоясь о рыбе, каким поливается маслом.
Если массикское выставить на ночь под чистое небо,
Воздух прохладный очистит его, и последнюю мутность
Вовсе отнявши и запах, для чувств неприятный и вредный;
Если ж цедить сквозь холстину его, то весь вкус потеряет.
Если суррентским вином наливают фалернские дрожжи,
Стоит в него лишь яйцо голубиное выпустить — вскоре
Всю постороннюю мутность оттянет на дно непременно.
Позыв к питью чтобы вновь возбудить в утомившемся госте,
Жареных раков подай, предложи африканских улиток,
60 Ибо в желудке после вина латук бесполезно
Плавает сверху; тут лучше еще ветчина с колбасою,
Все, что с душком или что отзывается прямо харчевней.
Свойства, однакоже, знать нужно в точности разных подливок.
Есть простая: она состоит из чистого масла
С чистым вином и рассолом пахучим из капера-рыбы,
Только чтоб он, разумеется, был не иной, византийский!
Если же в ней поварить, искрошивши, душистые травы
И настоять на корикском шафране, а после подбавить
Масла венафрского к ней, то вот и другая готова!
70 Тибуртинские яблоки много в приятности вкуса
Уступают пиценским, хоть с виду и кажутся лучше.
Венункульский изюм бережется в горшочках, альбанский
Лучше в дыму засушенный. Я первый однажды придумал
Яблоки с ним подавать и анчоусы в чистеньких блюдцах
Ставить кругом, под белым перцем и серою солью.
Но большая ошибка — три тысячи бросив на рынок,
Втискать в тесное блюдо к простору привыкшую рыбу!
А неопрятность родит отвращенье к еде: неприятно,
Если след масляных пальцев раба на бокале заметен
80 Или насохло на дне и заметно, что чаша не мыта.
Дорого ль стоит метелка, салфетка или опилки?
Просто безделица! А нераденье — бесчестье большое!
Пол разноцветный из камней, а веником грязным запачкан.
Ложе под пурпуром тирским; глядишь — а подушки нечисты.
Ты не забудь: чем меньше что стоит труда и издержек,
Тем справедливей осудят тебя; не так, как в предметах,
Только богатым приличных одним и им лишь доступных!
Гораций
Катий ученый! Прошу, заклиная богами и дружбой!
Где бы наставник твой ни был, ты дай самого мне послушать!
90 Ибо, как память твоя ни верна, согласися, однако,
Все ведь ты передал мне ученье чужое! Прибавь же
Вид, выраженье лица; о блаженный! ты видел все это!
Это тебе невдомек, а я-то, напротив, пылаю
Сильным желаньем увидеть безвестный науки источник,
Сам почерпнуть из него учение жизни блаженной.
САТИРА ПЯТАЯ
[114]Улисс
Вот что еще попрошу я тебя мне поведать, Тиресий:
Как бы, каким бы мне средством поправить растрату именья?
Что ж ты смеешься? ..
Тиресий
Лукавец! А разве тебе не довольно
Возвратиться в Итаку свою и отчих пенатов
Вновь увидать? ..
Улисс
Никого ты еще не обманывал ложью!
Видишь, что наг я и нищ возвращаюсь, как ты предсказал мне.
Ни запаса в моих кладовых, ни скота. Без богатства ж
И добродетель и род дешевле сена морского!
Тиресий
Прочь околичности! Если ты бедности вправду боишься,
Слушай, как можешь богатство нажить. Например: не пришлет ли
Кто-нибудь или дрозда, иль еще тебе редкость другую;
Ты с ней беги к старику, накопившему много именья.
Ранний плод сада или домашнее, что есть получше,
Пусть он, почетнейший лар, и отведает прежде, чем лары.
Будь он хоть клятвопреступник, будь низкого рода, обрызган
Кровию братней, из беглых рабов, — но если захочет,
Чтоб ты шел в провожатых его, не смей отказаться!
Улисс
Как? чтобы с Дамой позорным бок о бок я шел?
Я под Троей был не таков: там в первенстве я с величайшими спорил!
Тиресий
20 Ну, так будь беден!
Улисс
Все может снести великое сердце!
И не то я сносил! Но ты продолжай. Где я мог бы
Золота кучу достать, где богатство? Скажи, прорицатель!
Тиресий
Что я сказал, то скажу и опять! Лови завещанья
И обирай стариков! А если иной и сорвется
С удочки, хитрая рыбка, приманку скусив рыболова.
Ты надежд не теряй и готовься на промысел снова.
Ежели тяжба меж двух заведется, важная ль, нет ли,
Кто из соперников силен богатством, родных не имеет,
Ты за того и в ходатаи, пусть он и нагло и дерзко
30 Честного тянет к суду. Будь ответчик хоть лучший из граждан,
Но если сын у него да жена — за него не вступайся!
«Публий почтенный! — скажи или — Квинт! (потому что прозванья —
Знатности признак[115] — приятны ушам!) — меня привязало
Лишь уваженье к тебе; а дела и права мне знакомы.
Лучше пусть вырвут глаза мне, чем я допущу, чтоб соперник
Хоть скорлупкой ореха обидел тебя. Будь покоен!
Ты не будешь в потере; не дам над тобой надругаться!»
После проси, чтобы шел он домой и берег бы здоровье.
Сам хлопочи, хоть бы рдеющий Пес раскалывал злобно
40 Статуи вовсе безгласные или с распученным брюхом
Фурий плевал бы снегом седым на высокие Альпы!
«Ну, посмотри-ка! — тут скажет иной, толкнувши соседа. —
Вот трудолюбец, вот друг-то какой! вот прямо заботлив!»
С этим огромные рыбы и сами собою повалят
В сети твои, а из них и в садок! Но ежели хворый
В доме богатом есть сын, то, чтобы отвлечь подозренье
Холостых богачей, угождай и поползай, в надежде
Быть хоть вторым в завещанье, на случай ежели мальчик
Рано отправится к Орку. Тут редко случится дать промах!
50 Если кто просит тебя прочитать его завещанье,
Ты откажись и таблички рукой оттолкни, но сторонкой
Сам потихоньку взгляни между тем: что на первой табличке
В строчке второй, и один ли назначен наследником, или
Многие вместе; все это быстрей пробеги ты глазами.
Часто писец из ночных сторожей, завещанья писавший,
Так проведет, как ворону лиса! И Коран этот ловкий
Будет потом хохотать над ловцом завещаний, Назикой!
Улисс
В исступленье пророческом ты или шутишь в загадках?
Тиресий
О Лаэртид! что изрек я, то будет иль нет, непременно!
60 Дар прорицанья мне дан самим Аполлоном великим!
Улисс
Ежели можно, однако, скажи мне: что это за басня?
Тиресий
Некогда юный герой, страх парфян, из Энеева рода[116],
Славой наполнит своею и землю и море. В то время
Дочь за Корана свою выдаст замуж Назика, из страха,
Чтобы богатый Коран с него не потребовал долгу.
Вот же что сделает зять. Он тестю подаст завещанье
С просьбой его прочитать. Назика противиться будет.
Но возьмет, наконец, и прочтет про себя, и увидит,
Что ему завещают одно: о покойнике плакать!
70 Вот еще мой совет: когда стариком полоумным
Хитрая женщина иль отпущенник правит, то нужно
Быть заодно; ты хвали их ему, чтоб тебя расхвалили!
Будет полезно и то! Но верней овладеть головою:
Может быть, сдуру стихи он пишет плохие, старик-то?
Ты их хвали. Коль блудник он — не жди, чтоб просил: угождая
Мощному, сам ты вручи Пенелопу ему.
Улисс
Неужели,
Думаешь ты, соблазнить столь стыдливую, чистую можно,
Ту, что с прямого пути совратить женихи не сумели?
Тиресий
Дива нет — шла молодежь, что скупа на большие подарки,
80 Та, что не столько любви, сколько кухни хорошей искала.
Вот почему и чиста Пенелопа; но если от старца
Вкусит она барышок и разделит с тобой хоть разочек, —
Ты не отгонишь ее, как пса от засаленной шкуры.
Вот послушай, что в Фивах случилось. Старушка лукаво
Там завещала, чтоб тело ее, умащенное маслом,
Сам наследник на голых плечах отнес на кладбище.
Ускользнуть от него и по смерти хотела затем, что
Слишком к живой приступал он. Смотри же и ты: берегися,
Чтоб не выпустить вовсе из рук неуместным стараньем!
90 Кто своенравен, ворчлив, тому говорливость досадна.
Впрочем, не все же молчать! Стой, как Дав, лицедей всем известный,
Скромно склонясь головой и с робким, почтительным видом.
Но на услуги будь скор: подует ли ветер, напомни,
Чтоб свою голову, столь драгоценную всем, поберег он
И накрыл чем-нибудь; в тесноте предложи опереться
И плечом подслужись, а болтлив он — внимательно слушай.
Лесть ли он любит — хвали, пока он не скажет: довольно!
Дуй ему в уши своей похвалой, как мех раздувальный.
Если ж своею кончиной избавит тебя он от рабства
100 И услышишь ты вдруг наяву: «Завещаю Улиссу
Четверть наследства!» — воскликни тогда: «О любезный мой Дама!
И тебя уже нет! Где такого найти человека!..»
Сам зарыдай, и не худо, чтоб слезы в глазах показались:
Это полезно, чтоб скрыть на лице невольную радость.
Памятник сделай богатый и пышно устрой погребенье,
Так, чтобы долго дивились и долго хвалили соседи.
Если же твой сонаследник старик, и в одышке и в кашле,
Ты предложи, не угодно ли взять или дом, иль другое,
Лучшее в части твоей, за какую назначит он цену!
110 Но увлекает меня Прозерпина!.. Живи и будь счастлив!
САТИРА ШЕСТАЯ
Вот в чем желания были мои: необширное поле,
Садик, от дома вблизи непрерывно текущий источник,
К этому лес небольшой! И лучше и больше послали
Боги бессмертные мне; не тревожу их просьбою боле,
Кроме того, чтоб все эти дары мне они сохранили.
Если достаток мой я не умножил постыдной корыстью;
Если его не умалил небрежностью иль беспорядком;
Если я дерзкой мольбы не взношу к небесам, как другие:
«О, хоть бы этот еще уголок мне прибавить к владенью!
10 Хоть бы мне урну найти с серебром, как наемник, который,
Взыскан Алкидом[117], купил и себе обрабатывать начал
Поле, которое прежде он же пахал на другого»;
Если доволен, признателен я и за то, что имею, —
То молю, о сын Майи[118], я об одном — утучняй ты
Эти стада и храни все мое покровительством прежним,
Только ума моего не прошу утучнять, покровитель!
Скрывшись от шумного города в горы мои, как в твердыню,
Чуждый забот честолюбья, от ветров осенних укрытый,
Страшную жатву всегда приносящих тебе, Либитина[119],
20 Что мне здесь делать, когда не беседовать с пешею Музой[120]?
Раннего утра отец! или (если приятней другое
Имя тебе) о бог Янус, которым все человеки
Жизни труды начинают, как боги им повелели!
Будь ты началом и этих стихов! Живущего в Риме,
Рано там ты меня из дома к себе вызываешь.
«Нужно, — ты мне говоришь, — поручиться за друга; ты должен
С делом чести спешить; нежели другому уступишь?»
Северный ветер, зима, день короткий — нет нужды; иду я
Голосом ясным ручательство дать — себе в разоренье!
30 И, продираясь назад чрез толпу, я слышу: «Куда ты?
Что, как безумный, толкаешься? Ждет Меценат? Не к нему ли?»
Этот упрек, признаюся, мне сладок, как мед! Но лишь только
До Эсквилинской дойдешь высоты, как вспомнишь, что сотня
Дел на плечах. Там Росций просил побывать у Колодца[121]
Завтра поутру; а нынче есть общее новое дело;
Скрибы велели напомнить: «Квинт, не забудь, приходи же!»
Тут кто-нибудь подойдет: «Постарайся, чтоб к этой бумаге
Твой Меценат печать приложил». На ответ: «Постараюсь!»
Мне возражают: «Тебе не откажет! Захочешь — так можешь!»
40 Скоро вот будет осьмой уже год, как я к Меценату
Стал приближен, как в числе он своих и меня почитает.
Близость же эта вся в том, что однажды с собой в колеснице
Брал он в дорогу меня, а доверенность — в самых безделках!
Спросит: «Который час дня?» или: «Кто из борцов превосходней?»
Или заметит, что холодно утро и надо беречься;
Или другое, что можно доверить и всякому уху!
Но завистников день ото дня наживаю и боле
С часу на час. Покажуся ли я с Меценатом в театре
Или на Марсовом поле, — все в голос: «Любимец Фортуны!»
50 Чуть разнесутся в народе какие тревожные слухи,
Всякий, кого я ни встречу, ко мне приступает с вопросом:
«Ну, расскажи нам (тебе, без сомнения, все уж известно,
Ты ведь близок к богам!) — не слыхал ли чего ты о даках!»
— Я? Ничего! — «Да полно шутить!» — Клянусь, что ни слова!
«Ну, а те земли, которые воинам дать обещали,
Где их, в Сицилии или в Италии Цезарь назначил?»
Ежели я поклянусь, что не знаю, — дивятся, и всякий
Скрытным меня человеком с этой минуты считает!
Так я теряю мой день и нередко потом восклицаю:
60 — О, когда ж я увижу поля! И дозволит ли жребий
Мне то в писаниях древних, то в сладкой дремоте и в лени
Вновь наслаждаться забвением жизни пустой и тревожной!
О, когда ж на столе у меня появятся снова
Боб, Пифагору родной[122], и с приправою жирною зелень!
О пир, достойный богов, когда вечеряю с друзьями
Я под кровом домашним моим и трапезы остатки
Весело сносят рабы и потом меж собою пируют.
Каждый гость кубок берет по себе, кто большой, кто поменьше;
Каждый, чуждаясь законов пустых, кто вдруг выпивает
70 Чашу до дна, кто пьет с расстановкою, мало-помалу.
Наш разговора предмет — не дома и не земли чужие;
Наш разговор не о том, хорошо ли и ловко ли пляшет
Лепос, но то, что нужнее, что вредно не знать человеку.
Судим: богатство ли делает счастливым, иль добродетель;
Выгоды или наклонности к дружбе вернее приводят;
Или в чем свойство добра и в чем высочайшее благо?
Цервий меж тем, наш сосед, побасёнку расскажет нам кстати.
Если богатство Ареллия кто, напрпмер, превозносит,
Не слыхав о заботах его, он так начинает:
80 «Мышь деревенская раз городскую к себе пригласила
В бедную нору — они старинными были друзьями.
Как ни умеренна, но угощенья она не жалела,
Чем богата, тем рада; что было, ей все предложила:
Кучку сухого гороха, овса; притащила в зубах ей
Даже изюму и сала обглоданный прежде кусочек,
Думая в гостье хоть разностью яств победить отвращенье.
Гостья же, с гордостью, чуть прикасалась к кушанью зубом,
Между тем как хозяйка, все лучшее ей уступивши,
Лежа сама на соломе, лишь куколь с мякиной жевала.
90 Вот, наконец, горожанка так речь начала: «Что за радость
Жить, как живешь ты, подруга, в лесу, на горе, одиноко!
Если ты к людям и в город желаешь из дикого леса,
Можешь пуститься со мною туда! Все, что жнзнию дышит,
Смерти подвластно на нашей земле: и великий и малый,
Смерти никто не уйдет: для того-то, моя дорогая,
Если ты можешь, живи, наслаждаясь и пользуясь жизнью,
Помня, что краток наш век». Деревенская мышь, убежденья
Дружбы послушавшись, прыг — и тотчас из норы побежала.
Обе направили к городу путь, поспешая, чтоб к ночи
100 В стену пролезть. Ночь была в половине, когда две подруги
Прибыли к пышным палатам; вошли: там пурпур блестящий
Ложам роскошным из кости слоновой служил драгоценным
Мягким покровом; а там в дорогой и блестящей посуде
Были остатки вчерашнего великолепного пира.
Вот горожанка свою деревенскую гостью учтиво
Пригласила прилечь на пурпурное ложе и быстро
Бросилась сразу ее угощать, как прилично хозяйке!
Яства за яствами ей подает, как привычный служитель,
Не забывая отведать притом от каждого блюда.
110 Та же, разлегшись спокойно, так рада судьбы перемене,
Так весела на пиру! Но вдруг хлопнули дверью — и с ложа
Бросились обе в испуге бежать, и хозяйка и гостья!
Бегают в страхе кругом по затворенной зале; но пуще
Страх на полмертвых напал, как услышали громкое в зале
Лаянье псов. «Жизнь такая ничуть не по мне! — тут сказала
Деревенская мышь. — Наслаждайся одна, а я снова
На гору, в лес мой уйду — преспокойно глодать чечевицу!»
САТИРА СЕДЬМАЯ
Дав
Слушаю я уж давно. И хотелось бы слово промолвить:
Но я, раб твой, немножко боюсь!..
Гораций
Кто там? .. Дав?
Дав
Дав, вернейший
Твой господский слуга, усердный, довольно и честный,
Жизни достойный, поверь!
Гораций
Ну что ж с тобой делать! Пожалуй,
Пользуйся волей декабрьской[123]: так предки уставили наши.
Ну, говори!
Дав
Есть люди, которые в зле постоянны,
Прямо к порочной их цели идут; а другие, колеблясь
Между злом и добром, то стремятся за добрым, то злое
Их пересилит. Вот Приск, например: то по три он перстня
10 Носит, бывало, то явится с голою левой рукою.
То ежечасно меняет свой пурпур, то угнездится
Он из роскошного дома в такой, что, право, стыдился б
Вольноотпущенник, если пригож, из него показаться.
То щеголяет он в Риме, то вздумает лучше в Афинах
Жить, как философ. Не в гневе ли всех он Вертумнов[124] родился!
А Воланерий, когда у него от хирагры ослабли
Пальцы (оно и за дело), нанял, кормил человека,
В кости играя, трясти и бросать за него! Постоянство,
Право, и в этом — все лучше: он меньше презрен и несчастлив,
20 Нежели тот, кто веревку свою то натянет, то спустит.
Гораций
Скажешь ли, висельник, мне: к чему ты ведешь речь такую?..
Дав
Да к тебе!
Гораций
Как ко мне, негодяй?
Дав
Не сердися! Не ты ли
Нравы и счастие предков хвалил? А если бы это
Счастие боги тебе и послали, ведь ты бы не принял!
Все оттого, что не чувствуешь в сердце, что хвалишь устами;
Что в добре ты нетверд, что глубоко увяз ты в болоте
И что лень, как ни хочется, вытащить ноги из тины.
В Риме тебя восхищает деревня: поедешь в деревню —
Рим превозносишь до звезд. Как нет приглашенья на ужин —
30 Хвалишь и зелень и овощи; счастьем считаешь, что дома
Сам ты себе господин, как будто в гостях ты в оковах,
Будто бы рад, что нигде не приходится пить, и доволен.
Если же на вечер звать пришлет Меценат: «Подавайте
Масла душистые! Эй! да слышит ли кто!» Как безумный,
Ты закричишь, зашумишь, беготню во всем доме поднимешь,
Мульвий и все прихлебатели — прочь! Как тебя проклинают,
Я не скажу уж тебе. «Признаться, легонек желудок! —
Рассуждает иной. — Хоть бы хлеба понюхал!» Конечно,
Я и ленив и обжора! Все так! Да и сам ты таков же,
40 Если не хуже; только что речью красивой умеешь
Все недостатки свои прикрывать! Что, если и вправду
Ты безумней меня, за которого ты же безделку,
Пять сотен драхм заплатил?.. Да постой! Не грози, не сердися!
Руку и желчь удержи и слушай, пока расскажу я
Все, чему надоумил меня привратник Криспина!
Жены чужие тебя привлекают, а Дава — блудницы.
Кто же из нас достойней креста за свой грех? Ведь когда я
Страстной природой томлюсь, раздеваясь при яркой лампаде,
Та, что желаньям моим ответствует, как подобает,
50 Или играет со мной и, точно коня, распаляет,
Та отпускает меня, не позоря: не знаю я страха,
Как бы не отнял ее, кто меня и богаче иль краше;
Знаки отличья сложивши — и всадника перстень и тогу
Римскую, — ты, что судьей был пред тем, выступаешь, как Дама
Гнусный, для тайны главу надушенную в плащ завернувши:
Разве тогда ты не тот, кем прикинулся? Робкого вводят
В дом тебя; борется похоть со страхом, колени трясутся.
Разница в чем — ты «на смерть от огня, от плетей, от железа»
Сам, не нанявшись, идешь, или, запертый в ящик позорно,
60 Спущен служанкой туда, сообщницей грязного дела,
Скорчась сидишь, до колен головою касаясь? Законом
Мужу матроны грешащей дана над обоими воля.
Да и над тем, кто прельстил, справедливее. Ибо она ведь
Платье, жилище свое не меняла, грешит только с виду,
Так как боится тебя и любви твоей вовсе не верит.
Ты ж, сознавая, пойдешь и под вилы и ярости мужа
Весь свой достаток отдашь, свою жизнь, вместе с телом и славу!
Цел ты ушел; научен, полагаю, ты станешь беречься:
Нет, где бы снова дрожать, где бы вновь мог погибнуть, ты ищешь
70 О, какой же ты раб! Какое ж чудовище станет,
Цепи порвавши, бежав, возвращаться обратно к ним сдуру?
Ты, говоришь, не развратен! А я — я не вор! Ежедневно
Мимо серебряных ваз прохожу, а не трону! Но сбрось ты
Страха узду, и сейчас природа тебя обуяет.
Ты господин мой, а раб и вещей и раб человеков
Больше, чем я, потому что с тебя и сам претор ударом
Четырехкратным жезла[125] добровольной неволи не снимет!
К этому вот что прибавь, что не меньше внимания стоит:
Раб, подвластный рабу[126], за него исправляющий должность, —
80 Равный ему или нет? Так и я пред тобой! Ты мне тоже
Ведь приказанья даешь; сам же служишь другим, как наемник
Или как кукла, которой другие за ниточку движут!
Кто же свободен? Мудрец, который владеет собою;
Тот лишь, кого не страшат ни бедность, ни смерть, ни оковы;
Тот, кто, противясь страстям, и почесть и власть презирает;
Кто совмещен сам себе; кто как шар, и круглый и гладкий,
Внешних не знает препон; перед кем бессильна Фортуна!
С этим подобьем ты сходен ли? Нет! Попросит красотка
Пять талантов с тебя, да и двери с насмешкой затворит,
90 Да и холодной окатит водою; а после приманит!
Вырвись, попробуй, из этих оков на свободу! Так что же
Ты говоришь: «Я свободен!» Какая же это свобода!
Нет! над тобой есть такой господин, что, лишь чуть обленишься,
Колет тебя острием; а отстанешь, так он подгоняет!
Смотришь картины ты Павсия, к месту как будто прикован
Что ж, ты умнее меня, на Рутубу коль я засмотрелся
С Фульвием[127] в схватке, углем и красной намазанных краской,
Или на Плацидеяна гляжу, что коленом уперся?
Будто живые они: то удар нанесут, то отскочат!
100 Дав засмотрелся на них — ротозей он; а ты заглядишься —
Дело другое: ты тонкий ценитель художества древних!
Я на горячий наброшусь пирог — негодяй! — Добродетель,
Разум высокий тебя от жирных пиров удаляют!
Мне и вреднее оно: я всегда поплачуся спиною!
Но и тебе не проходит ведь даром! Твой пир бесконечный
В желчь превратится всегда и в расстройство желудка, а ноги
Всякий раз отрекутся служить ослабевшему телу!
Раб твой, безделку стянув, променяет на кисть винограда —
Он виноват; а кто земли свои продает в угожденье
110 Жадному брюху, тот раб или нет? Да прибавь, что ты дома
Часу не можешь пробыть сам с собой, а свободное время
Тратишь всегда в пустяках! Ты себя убегаешь и хочешь
Скуку в вине потопить или сном от забот позабыться,
Точно невольник какой или с барщины раб убежавший!
Только напрасно! Они за тобой и повсюду нагонят!
Гораций
Хоть бы камень какой мне попался!
Дав
На что?
Гораций
Хоть бы стрелы!
Дав
Что это с ним? Помешался он, что ль, иль стихи сочиняет? ..
Гораций
Вон! А не то угодишь у меня ты девятым в Сабину[128]!
САТИРА ВОСЬМАЯ
Гораций
Что? Хорош ли был ужин счастливца Насидиена?
Я вчера посылал звать тебя; но сказали, что с полдня
Там ты пируешь!
Фунданий
Ужин чудесный был! В жизнь мою, право,
Лучше не видывал я!
Гораций
Расскажи мне, ежели можно,
Что же прежде всего успокоило ваши желудки?
Фунданий
Вепрь луканийский при южном, но легком, пойманный ветре —
Так нам хозяин сказал. Вокруг же на блюде лежали
Репа, редис и латук, все, что позыв к еде возбуждает:
Сахарный корень и сельди с подливкой из винных подонков.
10 Только что снят был кабан, высоко подпоясанный малый
Стол из кленового дерева лоскутом пурпурным вытер,
А другой подобрал все ненужное, все, что могло бы
Быть неприятно гостям. Потом, как афинская дева
Со святыней Цереры, вступил меднолицый гидаспец[129]
С ношей цекубского; следом за ним грек явился с хиосским,
Непричастным морей[130]. Тут хозяин сказал Меценату:
«Есть и фалернское, есть и альбанское, если ты любишь».
Гораций
Жалкое чванство богатства! Однакож скажи мне, Фунданий,
Прежде всего: кто были с тобою тут прочие гости?
Фунданий
20 Верхним был я[131], Виск подле меня, а с нами же, ниже,
Помнится, Варий, Сервилий, потом Балатрон и Вибидий,
Оба как тени: обоих привез Меценат их с собою!
Меж Номентана и Порция был сам хозяин, а Порций
Очень нас тем забавлял, что глотал пироги, не жевавши.
Номентан был нарочно затем, чтоб указывать пальцем,
Что проглядят; а толпа —то есть мы, все прочие гости, —
Рыбу, и устриц, и птиц не совсем различала по вкусу.
Вкус их совсем был не тот, какой мы всегда в них находим,
Что и открылось, когда он попотчевал нас потрохами
30 Ромба и камбалы; я таких не отведывал прежде!
Далее он объяснил нам, что яблоки, снятые с ветвей
В пору последней луны, бывают красны. А причину
Сам спроси у него. Тут Вибидий сказал Балатрону:
«Коль не напьемся мы насмерть, мы, право, умрем без отмщенья!»
И спросили бокалов больших. Побледнел наш хозяин.
Ничего не боялся он так, как гостей опьянелых:
Или затем, что в речах допускают излишнюю вольность,
Или что крепкие вина у лакомок вкус притупляют.
Вот Балатрон и Вибидий, за ними и мы, с их примера,
40 Чаши наливши вином, вверх дном в алифанские кружки!
Только на нижнем конце пощадили хозяина гости.
Вот принесли нам мурену[132], длиною в огромное блюдо:
В соусе плавали раки вокруг. Хозяин сказал нам:
«Не метала еще! как помечет, становится хуже!
Тут и подливка еще, из венафрского сделана масла
Первой выжимки; взвар же из сока рыб иберийских
С пятилетним вином, не заморским однако. А впрочем,
Если подбавить в готовый отвар, то хиосское лучше.
Тут же прибавлено белого перцу и уксус, который
50 Выжат из гроздий Метимны одних и, чистый, заквашен.
Зелень дикой горчицы варить — я выдумал первый;
Но морского ежа кипятить не промытым — Куртилий
Первый открыл: так вкусней, чем в рассоле из черепокожных».
Только что кончил он речь, как вдруг балдахин над гостями
С облаком пыли, как будто воздвигнутой северным ветром,
С треском на блюда упал. Мы, избавясь опасности, страха,
Справились вновь; но хозяин, потупивши голову, в горе,
Плакал, как будто над сыном единственным, в детстве умершим!
Как знать, когда бы он кончил, когда б мудрецом Номентаном
60 Не был утешен он так: «О Фортуна! кто из бессмертных
К смертным жесточе тебя! Ты рада играть человеком!»
Барий от смеха чуть мог удержаться, закрывшись салфеткой.
А Балатрон, всегдашний насмешник, воскликнул: «Таков уж
Жребий всех человеков; такая судьба их, что слава
Никогда их трудов не оплатит достойной наградой!
Сколько ты мучился, сколько забот перенес, беспокойства,
Чтобы меня угостить! Хлопотал, чтоб был хлеб без подгару,
Чтобы подливки приправлены были и в меру и вкусно,
Чтобы слуги прилично и чисто все были одеты;
70 Случай — и все ни во что! Вдруг, как насмех, обрушится сверху
Твой балдахин или конюх споткнется — и вдребезги блюдо!
Но угоститель, равно как иной полководец великий,
В счастии был не замечен, а в бедствии вдруг познается!»
«О, да исполнят же боги тебе все желания сердца,
Муж добродетельный! Добрый товарищ!» — Так с чувством воскликнул
Насидиен и, надевши сандалии, тотчас же вышел.
Гости меж тем улыбались и между собою шептали
На ухо; только на ложах и слышен был тайный их шепот.
Гораций
Впрямь никакого бы зрелища так не хотелось мне видеть!
80 Ну, а чему же потом вы еще посмеялись?
Фунданий
Вибидий
Грустно служителям сделал вопрос: «Не разбиты ль кувшины,
Потому что бокалы гостей... стоят не налиты?»
Между тем как смеялись мы все заодно с Балатроном,
Снова вступает Насидиен, но с лицом уж веселым,
Точно как будто искусством готов победить он Фортуну.
Следом за ним принесли журавля: на блюде глубоком
Рознят он был на куски и посыпан мукою и солью.
Подали потрохи белого гуся с начинкой из свежих
Фиг и плечики зайца; они превосходнее спинки.
90 Вскоре увидели мы и дроздов, подгорелых немножко,
И голубей без задков. Претонкие лакомства вкуса,
Если бы пира хозяин о каждом кушанье порознь
Нам не рассказывал все: и натуру и дело искусства,
Так что их и не ели, как будто, дохнувши на блюда,
Ведьма Канидия их заразила змеиным дыханьем!