Сатиры
Пролог
{3}Ни губ не полоскал я в роднике конском,
Ни на Парнасе двухвершинном мне грезить
Не приходилось, чтоб поэтом вдруг стал я.
Я геликонских дев с Пиреною бледной
Предоставляю тем, чьи лики плющ цепкий
Обычно лижет; сам же, как полунеуч,
Во храм певцов я приношу стихи эти.
Из попугая кто извлек его «здравствуй»,
Сорок заставил выкликать слова наши?
Искусств учитель, на таланты все щедрый,
Желудок, мастер голосов искать чуждых:
Блеснет надежда на коварные деньги —
Сорока поэтессой, как поэт — ворон
Легасовым напевом запоют, верь мне!
САТИРА ПЕРВАЯ
О заботы людей! О, сколько на свете пустого!
«Кто это станет читать?» Вот это? Никто! «Ты уверен?»
Двое иль вовсе никто. «Это скверно и жалко!» Да так ли?
Полидамант[133] и троянки, боюсь я что ль, Лабеона
Мне предпочтут? Пустяки! Зачем тебе следовать вкусам
Смутного Рима? Зачем стараться выравнивать стрелку
Ложных весов? Вне себя самого судьи не ищи ты.
Есть ли кто в Риме, чтоб он... Ах, коль можно сказать бы!..
Но можно
Если на наши взглянуть седины, на жалкую нашу
10 Жизнь и на то, что теперь мы делаем, бросив орехи;
Корчим когда из себя мы дядюшек... Нет уж, простите!
Что же мне делать? Ведь я хохотун с селезенкою дерзкой[134]!
Пишем мы все взаперти — кто стихами, кто вольною речью, —
Выспренне так, что любой запыхался б и самый здоровый.
Это народу ведь всё — причесанный, в новенькой тоге,
Точно в рожденье свое, с сардониксом на пальце, весь в белом,
Сидя высоко, читать ты будешь, проворное горло
Снадобьем жидким смочив, похотливо глядя и ломаясь.
Как непристойно дрожат при этом дюжие Титы
20 С голосом сиплым, смотри, когда проникают им в чресла
Вирши и все их нутро стихом своим зыбким щекочут!
Снедь, старикашка, не ты ль для чужих ушей собираешь,
Хоть и готов закричать, из кожи вылезши: «Ну вас!»,
«Что же учиться, коль нет побужденья, коль, грудь разрывая,
К славе врожденная страсть найти исхода не сможет?»
Вот ты и бледен и дряхл. О нравы! Иль совершенно
Знанье твое ни к чему, коль не знает другой, что ты знаешь?
«Но ведь приятно, коль пальцем покажут и шепчут все: «Вот он!» —
Иль что диктуют тебя целой сотне кудрявых мальчишек,
30 Вздором считаешь?» А вот за вином любопытствуют внуки
Ромула сытые, что расскажешь ты в дивной поэме.
Тут кто-нибудь, у кого на плечах лиловая хлена[135],
Косноязычно и в нос объявив о чем-нибудь затхлом,
Всяких Филлид, Гипсипил и поэтов слезливые басни
Цедит сквозь зубы, слова коверкая лепетом нежным.
Мужи довольны. Теперь не блажен ли такого поэта
Прах? и не легче ль плита его кости могильная давит?
Гости в восторге. Теперь из тени его замогильной
И на холме у него, из его счастливого пепла,
40 Не разрастутся ль цветы? «Издеваешься ты, — говорит он, —
И задираешь ты нос. Да кто ж не захочет народной
Славы себе и, сказав достойное кедра[136], оставить
Стихотворенья, каким ни макрель, ни ладан не страшны?»
Кто бы ты ни был, кого своим я противником вывел,
Честно тебе признаюсь, что когда я пишу и выходит
Что-то удачно, хотя у меня это редкая птица,
Все ж не боюсь похвалы, да и нервы мои не из рога;
Но отрицаю я то, что «чудесно» твое и «прелестно»
Крайний сужденья предел; встряхни-ка ты это «чудесно»:
50 Нету чего только в нем! Чемерицей[137] опоенный Аттий
Здесь с Илиадой своей, элегийки здесь, что диктует
Наша незрелая знать, и всё, что на ложах лимонных[138]
Пишется лежа. Подать ты умеешь горячее вымя,
Да и клиенту дарить поношенный плащ, а при этом
«Правду люблю», говоришь, «обо мне скажите всю правду».
Как это можно?.. Сказать? Все вздор ты пишешь, плешивый,
Да и отвисло твое непомерно надутое брюхо.
Янус, ты счастлив! Тебе трещать за спиною не станут
Аистом, длинных ушей не сделают ловкой рукою
60 и не покажут язык, как у пса с пересохшею глоткой!
Вы же, патрициев кровь, которым судьба присудила
Жить с затылком слепым, оглянитесь-ка вы на ужимки!
«Что говорят обо мне?» Скажу тебе: то, что теперь лишь
Плавно стихи потекли и так, что по швам их и строгий
Ноготь пройдет, не застряв: «Он умеет так вытянуть стро´ку,
Словно, прищуривши глаз, по шнуру ее красному вывел.
Нравы ли надо громить, пиры ли вельмож, или роскошь —
Выспренность мыслей дает поэту нашему муза».
Вот мы и видим, как те выставляют геройские чувства,
70 Кто лишь по-гречески врал, описать не умеючи даже
Рощи иль похвалить деревенский уют: с коробами,
Свиньями и очагом, и Палильями[139] с дымом от сена —
Родину Рема, где был ты, сошник в земле притуплявший,
Квинтий[140], дрожащей женой пред волами одет как диктатор;
Плуг же домой тебе ликтор отнес. Превосходно поешь ты!
Есть, кого и теперь «Брисеидой» своею корявой
Акций влечет и мила Пакувиева «Антиопа»[141],
Вся в бородавках, чье «сердце в слезах оперлося на горе».
Видя, что сами отцы близорукие это вбивают
80 В голову детям, ужель об источнике спрашивать станешь
Нашей пустой болтовни и о том непотребстве, с которым
Прыгают так у тебя на скамьях безбородые франты?
Ну не позорно ль, что ты защитить седины не можешь,
Не пожелав услыхать тепловатое это «прекрасно»?
Педию скажут: «Ты вор». Что ж Педий? Кладет преступленья
Он на весы антитез, и хвалят его за фигуры:
«Как хорошо!» Хорошо? Хвостом ты, Ромул[142], виляешь?
Тронет ли пеньем меня потерпевший кораблекрушенье[143]?
Асса ль дождется? Поешь, а портрет твой на судне разбитом
90 Вздел на плечо ты себе? Не придуманным ночью, правдивым
Будет плач у того, кто меня разжалобить хочет.
«Грубым размерам зато изящество придано, плавность;
Так мы умеем стихи заключать: «в Берекинтии Аттис»,
Или: «Дельфин рассекал Нерея лазурное тело»,
Иль: «мы отторгли бедро у длинного Аппеннина».
«Брани и мужа пою». Не правда ль, надуто, коряво
Это, как старый сучок, засохший на пробковом дубе?»
Нежное что ж нам читать, по-твоему, шейку склонивши?
«Мималлоненеким рога наполнили грозные ревом,
100 И головою тельца строптивого тут Бассарида
Мчится, и с нею спешит Менада, рысь погоняя
Тирсом. Вопят: «рвий, к нам!» и ответное вторит им эхо».
Разве писали бы так, будь у нас хоть капелька старой
Жизненной силы отцов? Бессильно плавает это
Сверху слюны на губах, и Менада и Аттис — водица:
По столу этот поэт не стучит, и ногтей не грызет он.
«Но для чего же, скажи, царапать нежные уши
Едкою правдою нам? Смотри, как бы знати пороги
Не охладели к тебе: рычит там из пасти собачья
110 Буква»[144]. По мне, хоть сейчас пусть все окажется белым!
Я не мешаю. Ура! Все на свете идет превосходно!
Нравится? Ты говоришь: «Запрещаю я здесь оправляться!»
Парочку змей нарисуй[145]: «Это место свято! Ступайте,
Юноши, дальше!» Я прочь. Бичевал столицу Луцилий —
Муция, Лупа, — и вот об них обломал себе зубы:
Всяких пороков друзей касается Флакк хитроумный
Так, что смеются они, и резвится у самого сердца,
Ловко умея народ поддевать и над ним насмехаться.
Мне же нельзя и шептать? хоть тайком, хоть в ямку? Напрасно?
120 Все же зарою я здесь. Я видел, я сам видел, книжка,
Что у Мидаса-царя ослиные уши. И тайну
рту и смеха тебе, пусть вздорного, ни за какую
Я Илиаду не дам. Ну а ты, вдохновенный Кратином
Дерзким и над Евполидом и старцем бледнеющий славным[146],
Глянь-ка: пожалуй, и здесь ты услышишь созрелое нечто.
Пусть зажигается мной читатель с прочищенным ухом,
А не нахалы, кому над крепидами[147] греков смеяться
Любо, и те, кто кривых обозвать способен кривыми,
Кто зазнается, кто горд италийского званьем эдила[148]
130 И разбивал где-нибудь в Арретии ложные мерки;
Да и не тот, кто хитер издеваться над счетной доскою[149]
Иль над фигурой на мелком песке и готов потешаться,
Ежели кинику рвет его бороду наглая девка.
Им я — эдикт[150] поутру, после полдника дам «Каллирою».
САТИРА ВТОРАЯ
Нынешний день ты отметь, Макрин мой, камешком лучшим:
День этот светлый тебе еще один год прибавляет.
Гению лей ты вино. В подкупной ты не просишь молитве
Благ, о которых богам ты лишь на ухо мог бы поведать.
Знати же добрая часть возливает тишком и кадит им: