Наши съедает года, и его никогда не поймаешь,
70 Ибо хоть близко к тебе, хотя под одною повозкой
Вертится здесь колесо, но напрасно за ним тебе гнаться,
Как бы ты тут ни спешил, коль на заднюю ось ты насажен.
Верно, свобода нужна, но не та, по которой любому
Публием можно стать из трибы Белинской[184] и полбу
Затхлую даром иметь[185]. О невежды, которым квиритов
Делает лишь поворот[186]! Вот трех ассов не стоящий конюх
Дама[187], подслепый питух, что тебя и на сене надует,
А повернет господин, и мигом тут обернется
Марком твой Дама[188]. Эге! Взаймы ты дать мне не хочешь,
80 Если поручится Марк? При Марке-судье ты бледнеешь?
Марк подтвердил, — так и есть. Засвидетельствуй, Марк, документы.
Вот и свобода тебе, вот тебе отпущенье на волю!
«Кто же свободен еще, как не тот, кому можно по воле
Собственной жизнь проводить? Коль живу, как угодно мне, разве
Я не свободней, чем Брут?» — «Твой вывод ложен», — сказал бы
Стоик тебе, у кого едким уксусом уши промыты.
«Правильно все, но отбрось свое это как мне угодно».
«После того как домой ушел я от претора вольным,
Что ж не вести мне себя, как желает того моя воля,
90 Лишь бы Мазурия мне законов ни в чем не нарушить?»
Слушай, но с носа пусть гнев и кривая ужимка исчезнет,
Если старушечий бред я тебе из груди вырываю.
Претор не в силах внушить глупцам все тонкости долга
И преподать, как им надо вести себя в жизни короткой.
Право, скорей приучить здоровенного грузчика к арфе!
Против тебя здравый смысл, что тайком тебе на ухо шепчет:
«Дело тому поручать, кто испортит его, невозможно».
Общий всем людям закон и природа невежд неспособных
Не допускает к тому, чего им не позволено делать.
100 Ты чемерицу развел, не умея на нужной зарубке
Стрелку поставить[189]? Чужда тебе самая сущность леченья.
Если себе корабль потребует пахарь, обутый
В кожу сырую, звезды не знающий утренней, вскрикнет
Тут Меликерт, что стыда нет на свете. Научен ты твердо
В жизни стоять? Различишь ты обман от истинной правды?
Можешь ли звук распознать позолоченной медной монеты?
Иль чему следовать нам, чего избегать тебе должно,
Ты уж разметил себе заранее мелом и углем?
Страсти умерил? Ты мил к друзьям в быту своем скромном?
110 Во-время житницы ты запираешь и вновь отворяешь?
Перешагнуть бы ты мог через деньги, забитые в глину,
И не глотнул бы, обжора, слюны Меркурьевой[190] жадно?
«Да! И меня не собьешь».—Если в этом уверен, то будь же
Ты и свободен и мудр: и Юпитер и претор согласны.
Если ж недавно еще из нашего вышедши теста,
В старой ты коже сидишь и при всем этом лоске наружном
В сердце вонючем своем таишь коварство лисицы,
Я отнимаю, что дал, и снова тяну за веревку:
Разума нет у тебя; двинешь пальцем — и то ошибешься.
120 Меньше-то что ж может быть? Но не вымолишь ты фимиамом,
Чтобы прилипло к глупцу хотя бы пол-унции смысла.
Смеси нельзя допускать: когда в остальном землекоп ты,
Даже и в три-то ноги, как Бафилл, ты сатира не спляшешь.
«Волен я!» Как это так, раз от стольких вещей ты зависишь?
Иль для тебя господин только тот, от кого ты отпущен?
«Малый, ступай-ка снеси скребочки в баню Криспина!
Живо, бездельник!» Коль так прикрикнут, тебя не толкает
Рабская доля ничуть, и ничто извне не приходит
Дергать за жилы тебя: но если ты сам из печенки
130 Хворой рождаешь господ, то как безнаказанней выйти
Можешь, чем тот, кого плеть и страх пред хозяином гонят?
Утром храпишь ты, лентяй. «Вставай, — говорит тебе алчность, —
Ну же, вставай!» — «Нипочем». — «Вставай!» — «Не могу». — «Да вставай же!»
«Незачем». — «Вот тебе раз! За камсой отправляйся из Понта,
Паклей, бобровой струей, черным деревом, ладаном, шелком;
Первым с верблюда снимай истомленного перец ты свежий;
Меной займись ты, божись!» — «Но Юпитер услышит!» — «Ах, дурень
Пальцем ты будешь весь век выковыривать в старой солонке
Соли остатки со дна, коль с Юпитером жить ты желаешь».
140 Вот, подоткнувшись, рабам надеваешь ты мех и корзинку:
«Ну, к кораблю!» И ничто понестись не мешает на судне
Морем Эгейским тебе, если только лукавая роскошь
Не нашептала тишком: «Куда ты, безумец, куда ты?
Что тебе? Иль под твоей распаленною грудью скопилась
Крепкая желчь, от какой не поможет и урна цикуты[191]?
Ты через море скакать? Тебе бухта каната — сиденье,
Банка — обеденный стол? И венское красное будет
Затхлой смолой отдавать тебе из разжатой бутыли?
Хочешь чего? Чтобы скромно по пять приносившие деньги
150 Жадно, в поту приносить по одиннадцать стали процентов?
Гения ты ублажай своего: лови наслажденья!
Жизнь — наше благо; потом — ты пепел, призрак и сказка.
Помня о смерти, живи! Час бежит, и слова мои в прошлом».
Что же с тобою? Крючок не знаешь какой тебе клюнуть?
Жадность иль роскошь избрать? При этом двойном подчиненье
Надо обеим служить, то к одной, то к другой прибегая.
Если же как-нибудь вдруг воспротивишься ты, не захочешь
Гнета терпеть, не скажи: «Вот я и разбил свои ковы»:
Пес разъярившийся рвет свой узел, но, пусть убегает,
160 Все-таки длинную цепь на шее своей он волочит.
«Дав, будь уверен, теперь хочу я покончить навеки
С прошлой печалью своей, — говорит Херестрат, обгрызая
До крови ногти себе. — Неужели я буду позором
Трезвой родне? Разобью ль без стыда о порог непотребный
Я достоянье отцов перед влажною дверью Хрисиды,
В честь распевая ее с потухшим факелом, пьяный?»
«Ладно, будь, мальчик, умен и богам-охранителям в жертву
Дай ты ягненка». — «Но, Дав, заплачет она, коль покину?»
«Вздор! Воротись, и тебя изобьет башмаком она красным.
170 Не беспокойся и брось ты грызть свои тесные сети.
Дик и свиреп ты теперь, а кликнет — и скажешь: «Бегу я».
«Как же мне быть? Неужель и теперь, когда она просит
И умоляет, нейти?» — «Если ты невредимым и целым
Вышел, нейди и теперь»[192]. — Вот оно, вот то, что мы ищем,
А не какой-то там прут, каким ликтор нелепый махает.
Волен ли тот, кто бежит, запыхавшись, вослед честолюбью
В тоге белёной[193]? Не спи, а горох наваливай щедро
Жадной толпе, чтобы мог вспомянуть о Флоралиях наших,
Греясь на солнце, старик. Что может быть лучше? Когда же
180 Иродов день наступил и на окнах стоящие сальных
Копотью жирной чадят светильники, что перевиты
Цепью фиалок; когда на глиняном плавает блюде
Хвостик тунца и вином горшок наполняется белый,
Шепчешь ты тут про себя и бледнеешь — ради субботы.
Черные призраки тут, от яиц надтреснутых[194] беды,
Рослые галлы потом и с систром жрица кривая
Ужас внушают тебе пред богами, что тело надуют,
Если не съешь поутру ты трех чесночных головок.
Ну, а попробуй скажи это жилистым центурионам,
190 Тотчас заржет, хохоча, какой-нибудь дюжий Пулфенний,
Тот, что готов оценить сотню греков[195] в сто ассов истертых.
САТИРА ШЕСТАЯ
Басс, привел ли тебя к очагу сабинскому холод?
Не оживил ли уж ты свою лиру плектром[196] суровым?
Дивный художник, поешь ты простыми размерами древних,
Мужественным стихом бряцая на фиде[197] латинской,
Иль начинаешь играть, словно юноша, пальцем почтенным,
Старец прекрасный, шутя! А я в областях лигурийских
Греюсь, и море мое отдыхает в заливе, где скалы
Высятся мощно и дол широкий объял побережье.
«Лу´ны[198], о граждане, порт посетите, он стоит вниманья», —
10 Энний так мудрый гласит, проспавшись от грез, что Гомером
Был он и Квинтом стал, Пифагоровым бывши павлином.
Здесь я вдали от толпы, и нет дела мне, чем угрожает
Гибельный Австр скоту; мне нет дела, что поле соседа
Много тучней моего; и если бы все, что по роду
Менее знатны, чем я, богатели, то я и тогда бы
Горбиться все же не стал и без лакомых блюд не обедал,
Затхлых не нюхал бы вин, проверяя печать на бутылях.
Пусть я с другими не схож! Ведь ты, гороскоп, даже двоен
С разным родишь существом! Иной, например, в день рожденья
20 Овощи мочит, хитрец, лишь рассолом, купленным в плошке,
Перцем священным себе посыпая сам блюдо, другой же,
Мальчик с великой душой, проедает богатства. А мне бы
Жить по достатку, рабам не давая отпущенным ромбов
И не умея дроздов различать по их тонкому вкусу.
Собственной жатвой живи и зерно молоти: это можно.
Страшного нет: борони — и растут твои новые всходы.
Вот тебя долг твой зовет: потерпевший кораблекрушенье
Жалкий хватается друг за Бруттийские скалы; обеты
И состоянье — в волнах Ионийских: с кормы его боги[199]