Матвей широко распахнул дверь, и они вошли под голубой стеклянный купол горячего цеха.
Тягачи протащили танк мимо складов. Далее дорога вела к болотистому пустырю, где торчал новый рубленый домик, весело поблескивающий квадратными оконцами. Это была опытная станция, построенная нынешней осенью для обслуживания танкового пробного поля. Оно готовилось для недалекого будущего, когда Лесогорский завод, усиленный новыми цехами, будет выпускать не только башни и корпуса, но и танки прямо с конвейера.
Четверо мужчин стояли около домика и следили, как трофейная машина, тяжко переваливаясь, словно огромная бронированная жаба, приближалась к ним.
— Спотыкается как, разбойник, знает, что расплата пришла, — сказал Пластунов, посасывая свою трубочку.
Конструктор Костромин, завидев танк, надел свои большие очки, посмотрел на приближающуюся машину, как анатом на труп, который придется вскрывать. Это он предложил доставить на завод танк прямо из гущи боя, — он хочет изучить вражескую машину «в ее действительном состоянии». А действительным он привык считать то, что ближе во времени. Время он выбрал наверняка: враг рвался к Москве и бросил в бой, надо полагать, самые лучшие свои машины. С какой именно техникой немцы наступают сейчас, с какими последними их достижениями встретится он сейчас?
Как человек чаще всего раскрывается в самой обыденной обстановке, так и боевая машина лучше всего раскрывается для техника в своей жестокой обыденности — прямо из огня, дыма и крови. Эта встреча с вражеским танком значила для его работы над конструкцией новой серии очень много. После триумфального пробега его предвоенного танка ему было указано, что следовало бы модернизировать в танке. На той памятной беседе в Кремле был Сталин. Он сидел лицом к свету и больше слушал, чем говорил сам; иногда мягко останавливал говорящего, задавая ему вопрос. Получив ответ, он тем же непередаваемо осторожным движением руки и наклоном головы как бы говорил: «Хорошо, продолжайте» — и опять слушал, глубоко взвешивая слова, и казалось, ни одна мысль другого человека не могла скрыться от Сталина. Он видел и оценивал эту мысль с какой-то новой и совершенно неожиданной стороны для того, кто эту мысль высказывал. Костромин заметил, что временами в глазах Сталина посверкивали веселые искорки, словно он втихомолку гордился тем, что рассказывали ему о своей работе молодые и пожилые советские техники.
Когда Костромину дали слово, сердце его сжалось, он словно все забыл и только беспомощно поправлял на носу очки, нелепые, как и он сам. И вдруг он почувствовал, что Сталин смотрит прямо на него, более того — эти темные, добрые и отцовски строгие глаза будто говорили: «Я жду, что ты скажешь». Костромин заговорил, сам не успевая дивиться той ясной непринужденности, с какой он говорил тогда перед Сталиным. Глаза вождя, казалось Костромину, сияли ему навстречу, видели в нем все и понимали все так, как он сам еще не в силах был понять. Сталин слушал его несколько минут и, остановив тем же бережным движением руки, спросил серьезно и просто: «А не подумали ли вы о том, что и этот механизм можно упростить?» — и Сталин назвал часть в системе управления танка. Костромин, пораженный, посмотрел в искрящиеся ободрением глаза Сталина так, как если бы делился своим крайним изумлением с самым близким товарищем по работе: «Да как же я об этом не подумал, да как же я это не учел?» И, охваченный каким-то озарением, Костромин ответил Сталину, что не только указанную ему часть в системе управления танка, но и действенность всех других он обещает еще без конца проверять, «идя в ногу с требованиями времени».
С того дня Костромин уже свыкся с тем, что его работа пошла «под знаком обещания Сталину». Юрий Михайлович всегда видел перед собой ободряющий взгляд Сталина, голубую седину на висках — и всегда ему казалось, что Сталин среди тысяч людей, раскрывающих ему свои дела и мысли, помнит и о нем. Изменения, которые Костромин сделал в созданном им типе среднего тапка, повлекли за собой новые мысли, но только сейчас, глядя на трофейный танк, Костромин полностью представил себе подлинный размах и цель этих новых мыслей.
Новый тип среднего танка, создаваемый им, предстал перед ним во всем своем значении. Это будет мощный средний танк такой маневренности и быстроходности, с которыми не могло бы бороться ни одно из этих фашистских стальных чудовищ! Он высмотрит в трофейном танке все до последнего винтика, он проникнет острой, гибкой мыслью техника во все закоулки, где таятся секреты истребительной силы машины, чтобы до последней мелочи взвесить свое изобретение. А его изобретение — новая серия среднего танка «ЛС» такой мощности, огневой силы и маневренности, какой нет нигде.
Костромин встряхнул головой и с глубоким вздохом расправил плечи. Тягачи дошли до назначенного места и стали. Кульков, шофер Пластунова, злобно сморщив круглое, обычно добродушное лицо соскочил с тягача наземь и, отдуваясь, вытер лоб.
Четверо мужчин молча обошли машину вокруг, потом, будто повинуясь одному внутреннему толчку, взглянули вверх, на ее башню, на ее задранную к небу крышку, похожую на черный, словно ссохшийся на огне, язык.
— Д-да… — сквозь зубы бросил Пермяков. — Тоже вот — силища…
— А сколько ее сейчас на Россию лезет! — в тон ему ответил Николай Петрович и вдруг с необычайной для него горячностью воскликнул: — Скорей бы нам танки с конвейера выпускать!
— Добьемся и этого! — решительно сказал Пермяков.
— Мы, кажется, здесь готовы уже собрать летучку? — спросил Пластунов, окидывая смеющимся взглядом Пермякова и Назарьева: оба инженера сейчас говорили на одном языке и поддерживали друг друга.
«В настоящем человеке всегда побеждает самое главное, то, что для всех важно и нужно», — повторил Пластунов про себя любимую свою мысль.
Данные по осмотру вражеского танка записывал Костромин. Пермяков и Назарьев называли отдельные детали механизма. Пластунов помалкивал и, скосив к носу карие глаза, следил, как курится его нарядная, с насечками и резьбой, морская трубка.
— У вас и без меня идет дело… — сказал он.
— Да уж мы прямо-таки… вопьемся в него и все вытянем! — яростно бросил Пермяков.
— Именно, Михаил Васильевич, именно! — подхватил Назарьев. — Я уверен, что после нас даже Юрий Михайлович мало что отыщет.
— А Юрий Михайлович, похоже, ждет не дождется, когда мы все отсюда выкатимся, — полушутливо ввернул Пластунов.
Костромин только усмехнулся ему краем глаза. Действительно, он ждал, когда все уйдут, чтобы остаться один на один с мертвой сталью. Он жаждал скорее разъять ее, как труп. Эта мертвая сталь, очутившись в его власти, послужит жизни и будущей победе, которая, как полновесное зерно, вызревает и здесь, в могучей уральской земле.
Спрятав очки во внутренний карман пиджака, Костромин спрыгнул внутрь, в холодное металлическое чрево танка. С минуту он постоял на вскоробленном железе пола, щурясь на погожее октябрьское небо. Отсюда оно казалось особенно прозрачным и нежно-молодым, и голубая его ширь словно говорила: «Чего тебе еще надо — столько света!» И конструктор принялся за работу.
Не спеша, методически протер все сохранившиеся части механизма, внимательно рассматривая каждую гаечку, нарезку, трубки, винтики. Чистота отделки ему понравилась.
Понравились ему и кое-какие мелкие приспособления в артиллерийском хозяйстве.
— Неплохо, — бормотал он. — Однако все же маловато!
По правде говоря, он ожидал большего: техническая мысль в дни войны — и какой! — должна была бы, по его мнению, проявлять себя богаче. По крайней мере в этом танке внешних доказательств богатства мысли он не увидел.
Костромин вдруг вообразил себе этот танк в момент его выезда на разгром Советской страны. Тогда все в нем сверкало надраенной медью. Командовал сам офицер, выбритый до блеска, холеный молодчик, эсэсовец. О, они хотели воевать с удобствами!.. Этот офицер был один из тех, кто на своем танке топтал и терзал поля Бельгии, Голландии, виноградники Франции. Конечно, он был уверен, что и эта война — с Советским Союзом — обернется такой же охотничьей прогулкой. Но вот где-нибудь на шоссе или на проселке этого молодчика сшибли русские бойцы, и гниет он теперь где-нибудь на русской осенней дороге. Вы хотели удобно и весело воевать?! Вы уже попробовали кое-что, вы еще получите, и от меня, конструктора Костромина, кое-что получите, да, да!
Костромин опять глянул на голубое, погожее, словно благословляющее небо.
«Да! За зиму-то что будет здесь, на старом Лесогорском заводе! Те времена, когда завод только готовил башни и корпуса, а собирали танки на заводах Южного Урала, те времена быстро забудутся. Словно вот с испокон века был тут танковый конвейер, словно уже давным-давно через такое-то количество минут по звуку распахивались ворота и новешенький танк выкатывался на обширную площадь перед цехом. А уж танки будут, и мы знаем, какие они будут!»
Лавируя между обломками, Костромин углубился в осмотр управления танка.
— Юрий Михайлыч? Вы здесь? — вдруг раздался голос снаружи и кто-то постучал в стенку танка.
Погруженный в рассматривание, Костромин не откликнулся. Тогда по борту танка затопали чьи-то быстрые шаги, и над согнувшимся в глубине танка Костроминым раздался веселый молодой смех.
— С интересным техническим вас знакомством, Юрий Михайлыч! С хорошей погодкой!
— А, здравствуйте, Артем Иваныч! — приветствовал пришедшего Костромин, быстро дописывая наблюдения в свою клеенчатую записную книжку. — Bo-время пришли, могу кое-что интересное рассказать.
Скоро Костромин выбрался из башни и с рассеянной улыбкой взглянул на Артема Сбоева, молодого инженера с красивым и четким профилем, словно с медали, и с волнистыми волосами, которые плотно, как литые, вились над его широким белым лбом. Артем Сбоев, инженер ремонтного цеха, был один из первых, с кем случилось Костромину познакомиться на Лесогорском заводе. С первого же дня знакомства конструктору чрезвычайно понравился этот двадцатипятилетний человек, всегда энергически собранный и стройный даже в рабочем своем комбинезоне.