Из Одессы Севастополь видели,
коль на Оперный с биноклем влезть.
…Из Одессы и из Николаева
отступали в страшную войну
в Крым – и вместе их освобождали вы,
из обломков подняли страну.
Папа помнит: жизнь послевоенная
и командировка в Ильичёвск.
Кое-где ещё румыны пленные,
и пора не сытая ещё.
Там он и поспорил с одесситами:
чей, мол, город чище и белей.
«Да у вас тут мусор!» – вон лежит она,
глянь – бумажка
в двадцать пять рублей!
Подобрали. И за дружбу пропили
столько лет назад – уже не счесть.
…Там теперь не так, как в Севастополе.
Будет ли по-старому – Бог весть.
Как бы ни старались, чтобы треснуло,
прогнило и поросло быльём,
а у нас вчера встречали «Эссена».
Продержитесь, братцы. Доживём.
Аллея городов-героев
Свечи на каштанах, жжёт акация.
У гранитной стелы кровь гвоздичная.
Одесситы не зовут на акцию.
Говорят: второго – это личное.
Ветераны. Бывшие блокадницы.
Ополченцы с флагом Новороссии.
Журналисты с микрофоном тянутся —
им всё комментарии, вопросы бы…
Да вопросов – море. Вот ответов нет.
Над аллеей тень такая зыбкая.
И над Графской чаек носит ветрами,
словно ленточки за бескозырками.
Друг гитару взял, но не настроен он
петь. Молчит под чёрными плакатами.
…Звали наши города героями.
Думали, что после сорок пятого
если и огни, то только вечные.
Что в Одессе май, что в Севастополе.
Тень каштана пятернёй на плечи нам
упадёт: да как же вы прохлопали?
Что же вы беды в упор не видели
в череде то митингов, то праздников?
Недобитки у освободителей
внуков уничтожили и правнуков.
…Горсовет напротив. Но ни лацканов,
ни чиновных гласов – не забудем, мол…
Лишь за сквером, сторонясь опасливо,
догорает дерево иудино.
Корни
Нет, неправда, что эти стволы не имеют корней.
Как бы их ни косили морские сраженья
и войны,
в Севастополе на Корабельной моей стороне
спят поныне луганские пушки системы Гаскойна.
Сколько ядер отлито для флота, для русской
земли,
сколько залпов победных давали в боях
каронады…
С моряками орудия эти на берег сошли
и держали Малахов курган до последних
отрядов.
Их отсюда тащили враги после Крымской
войны
как трофей: до колоний, до самых канад
и австралий.
И спасая, тогда корабелы родной стороны
вместо кнехтов стволы у разбитых причалов
вкопали.
А потом на вершину обратно внесли на руках,
чтобы дети гордиться могли, чтобы были
достойны
не медалей, не званий – стволов о двуглавых
орлах
и корней Новороссии: пушек системы
Гаскойна.
Песиголовцы
Этот страх с малых лет знаю.
Книжка та
на мове – от мамы:
вон выходят ночами
з гаю
люди с волчьими головами.
Как по воду пойдёшь к речке,
слева-справа шуршит сорго.
Вроде дом твой и недалече,
ну а если почуешь волка?
Мама слышит своих старших,
тёмный шёпот их о Волыни:
тихо, тихо кажи! Нащо?
Зачекай, не лякай дитину…
У моей бы спросить свекрови —
это после войны было —
как жених захлебнулся кровью
и нашёл в тех лесах могилу.
А они чёрта с два сгинут.
А они обойдут капканы —
и воткнут топоры в спину,
если помните про Галана.
А они уползут в схроны
да и пересидят где-то.
Выйдут оборотни в погонах
или даже при партбилетах.
Матереют теперь, звереют,
воют в городе и в деревне.
Не таятся ни днём, ни ночью,
и рисуют крюки волчьи.
Не смотри, что они сами
называют себя псами.
Брешут, точно, да что толку?
Видишь: волки – и есть волки.
Кто щадил их и кто плодил их,
столько лет охраняя норы?
Кто им дал осквернять могилы?
Кто им пули даёт и порох,
смолоскипу
и керосина?
Хто бажав створити як краще?
Тихо, тихо кажи! Нащо?
Де загине твоя дитина?
Кто говорил
Мужчина любит борщ.
И мотоцикл.
И внедорожник с колесом на дверце.
Чихает разве только от пыльцы.
От разговоров с ним тепло на сердце.
Мужчина ясноглаз, светловолос.
Он искренен. Настойчив – без нахрапа.
Он строит дом, корабль или мост
И снежным соснам пожимает лапы.
По льду – с восторгом, на санях с горы
летит, ликуя, и не знает страха.
По вечерам сквозь тёмные дворы
гулять с ним ходит добрая собака.
И вдруг от пары слов его в груди
запнулось сердце. Обратилось в камень:
игрушки по машинам рассадил
и походя назвал боевиками.
И при отъезде – что-то про АТО,
завидев сквозь метель часы вокзала.
– Кто говорил с тобой об этом? Кто???
– В садочку вихователька казала…
Стою немая. Поздно объяснять,
что всё не так и люди не такие.
…С утра туман. Мужчине скоро пять.
Вчера он из Москвы вернулся в Киев.
Через повешение
Пятнадцатый час
в Запорожье не могут снести Ильича.
И Днепр холодит
пожелтевшую челюсть плотины.
Но чу! Подцепили за шею – и тросом…
Кричат.
Сбылась голубая мечта копача
дармового бурштына.
Болтаясь на тросе, он смотрит с прищуром
в туманную даль.
Не место, не время в петле
размышлять о грядущих допросах.
Но время однажды свернется петлёй.
И вернётся февраль.
И мiсто:
Крещатик.
Промёрзлые доски.
Верёвки.
…А лучше – на тросах.
«Ой мама родная…»
Ой мама родная
дай войны холодной
выйду на село
гляну как услышу
три снаряда в крышу
рядышком легло
мама да не плачу я
что ж она горячая…
Чу
Чудь белоглазая ждёт, когда тронется лёд.
Колокол в голос рыдает над новгородским вече.
Разве упомнишь, какой нынче век и год?
Разве забудешь, каким побоищем мечен
возглас «Вставайте!..»,
с которым Прокофьев берёт аккорд,
и вот уже снова бронёю бряцают с Запада, ибо
имя Прокофьева держит Донецкий аэропорт,
и в полном доспехе
уходит под воду ливонский киборг.
Две вершины
Ну что же ты застыл, курган Матвеев,
на рубеже, где летом и зимой
в клубах тумана, вихрях суховея
Саур-Могилу видно по прямой?
Там голосит, как раненая, птица
среди руин и взорванных мостов.
А под тобой – нелепая граница,
автобус и дорога на Ростов.
Лицом на запад – взвод. Стоят где пали,
древко из стали сжав стальной рукой,
и в ярости молчат. Молчат в печали.
Война… а год какой? А век какой?
Вы в землю, не деля любовь сыновью,
легли на той и этой высоте.
А там опять бои. И слово «…кровью»
ржавеет на расстрелянной плите.
Как будто вашей крови было мало,
летели, разбудив от вечных снов,
осколки смертоносного металла
в окопы ваших внуков и сынов.
И взвод стальной в одном порыве весь бы
туда рванулся, им помочь готов.
Но только тот, кто жив, кто не железный,
уходит за кордоны блок-постов.
Уголёк
Таких домов полно и в Подмосковье,
послевоенных. Здешним невдомёк,
как страшен он – пустой, с пробитой кровлей,
стоявший в Углегорске «Уголёк».
Когда от прежней жизни только стены,
неизмеримой кажется цена
её – забытой, мирной, довоенной,
пока дымится новая война.
Пока их танкам на ходу раздолье:
прямой наводкой в каждый двор, подряд,
а выбьют их отсюда – через поле
из мести огороды кроет «Град».
Пока на крыше хвостовик от мины,
замрёшь, оцепенеешь от вины
за то, что эта стала слишком длинной: