уже длиннее той, былой войны.
Пока в гробах земли хоронят комья —
воронка, и ни дома, ни родни —
в далёком от Донбасса Подмосковье
увидишь целый дом.
Замри.
Моргни,
и вот он, «Уголёк», как будто снится
по здешним палисадникам прилёт.
И эркера сгоревшая глазница
глядит в упор в тебя который год,
когда от прежней жизни только стены,
обугленные контуры стены,
и невозможно, даже зная цену,
вернуться к мирной жизни без войны.
Живые и мёртвые
Поймите, не о памятниках речь.
Здесь даже слово сникло и озябло.
Октябрь вне формата минских встреч
рванул в глаза шрапнелью райских яблок.
…Они не выбирали времена,
среди других живя и умирая,
когда их души прибрала война:
кто в этом октябре, кто в прошлом мае.
Здесь не понять:
на передке?
в тылу?
Здесь не измерить —
долгий путь,
недолгий?..
И отставник сползает по крылу
доставившей снаряды старой «Волги»
к упрямому стволу на Карачун.
И в том строю —
кто на броне, кто пеший —
стоят они: оратор и молчун,
Ромашка-пономарь и снайпер-леший.
Строй поварих и медсестёр седых,
врачей, газовщиков, связистов местных.
Пенсионер с бутылками воды:
один на всех соседей.
Три подъезда.
Здесь мальчик: мы с тобой пойдём домой,
я только отдохну немного, папа…
Здесь строй имён – они укор немой.
Земля во рту под звук осенних капель.
Здесь бьёт и бьёт проклятый миномёт,
снимая адом прошенные жатвы.
Здесь женщина с осколочным в живот,
родившаяся ровно в сорок пятом.
Здесь каждый – воин.
Посмотри: одно
назло и киборгу-наёмнику,
и чёрту,
с луною споря, светится окно
в кромешной темноте аэропорта.
И накрывают залпы годовщин
тела своих и вражеские трупы.
Летящий к югу журавлиный клин
нацелен остриём на Мариуполь
и выкликает поимённо их,
по зову сердца, а не по приказу.
И все они стоят, храня живых,
обняв живущих
безоружным глазом.
Матч смерти
Играют немцы с киевским «Динамо».
А те, отбив от собственных ворот,
не сдавшись, снова лупят в сетку прямо,
как будто перед ними – вражий дзот.
Давай, хавбек, шустрей ногами двигай,
защитники, не прозевайте мяч!
Ваш Киев разгромила бундеслига,
чтоб отыграть товарищеский матч.
Финал известен: футболистов сразу
со стадиона – в лагерь и в расход.
А фильм об этом запретят к показу,
когда придёт четырнадцатый год,
когда в Донбасс, на лица маски сдвинув,
как в раздевалку к игрокам – эсэс,
футбольные фанаты Украины
пойдут громить. И «Град» падёт с небес.
Когда и мирный, и военнопленный
во рву – как будто снова Бабий Яр,
и весь Донбасс становится ареной,
а в секторах – прилёты и пожар,
когда его зелёные газоны
уже политы кровью в три ручья,
а линия разграниченья – зона,
где с боем вырывается ничья.
О мир, ты очумел на фоне спорта.
Отгородился баннером – и рад,
и вся игра идёт в одни ворота,
и убивают в дни олимпиад.
Пока нас развлекают мундиалем,
свистит снаряд вувузелом – не зря ж
фашисты, что когда-то проиграли,
на Украине празднуют реванш.
Музон фан-зон под пиво и сосиски…
Нам запрещает – здесь, в своей стране —
FIFA услышать голос вокалистки
с формулировкой: пела на войне,
где минами – по стадионам детским,
где смерть вопит из каждых новостей,
где отражал аэропорт Донецкий
атаки обезумевших гостей,
где, проклиная минское «динамо»,
расстрелянных хоронят пятый год.
На поле – бой. И вновь на нём упрямо
защитникам Чичерина поёт.
Троицкое
Деревня догорала в темноте.
Мальчишка лет семи смотрел с пригорка,
как дым сползал по склону и густел,
въедался в ноздри, отдавал прогорклым:
заборы там, внизу – из кизяка.
Свой дом повыше. Повезло.
…Румын когда-то,
по курам расстрелявши два рожка,
стащил горшок из печки, автоматом
грозя: молчите, все вы – partisanen,
и пятился, а сам косил глазами
по сторонам: чего б ещё схватить?
У тёти сын недужил – лихорадка.
И бабушка в той комнате с кроваткой
поставила в окно табличку: ТИФ,
так шастать перестали.
Офицер
на улице нашёл сестрёнку Любу
и сунул шоколад. А на лице —
улыбка до ушей, аж видно зубы.
И карточку достал и лопотал
про dotter у соседей на квартире.
Да фриц как фриц. Ну в форме. Без креста.
Не то что эти, в вычурных мундирах,
и с цепью на груди какой-то крест.
…А матерей гоняли на работы:
пахать, но хоть не на чужбине – здесь.
Он помнит, бригадир помялся что-то
в дверях и вдруг сказал: вас будут жечь.
Воды – и на чердак! Скирду спалите,
пусть дым затянет. Вон идут уже.
А дальше – мамин голос:
Витя, Витяа-а-а-а-а!..
И те, с цепями, во дворе соседском,
и голоса на нашем и немецком:
– На выход!
– Schneller!
На руках дитя.
– Куда ж я с ним? Младенец…
И блестя,
откуда ни возьмись, в руке у фрица
огромный нож. И малыша – на нож,
подкинув в воздух.
– Ну, теперь идешь?
…Ему десятилетиями снится:
соседку затолкали в строй – и к ним.
Издалека уже тянулся дым.
Хватают мать, и Любу рвут из рук. И оземь.
Но бабушка успела: у земли
ловила, проглотивши пыль и слёзы,
пока невестку со двора вели.
А вдоль дороги был густой овраг.
И старший из племянников за руку
в сплошную зелень сдёрнул —
там, в кустах,
сбежал по склону, но споткнулся, рухнул,
катились с мамой вместе. Так и спас,
пока другие с ведрами под крышей,
в дыму, не видя этого, не слыша,
водой плескали, потушить стремясь
огонь, что подползал от сена, сбоку.
Уже луна и звёзды. Никого:
ни птицу не услышать, ни собаку.
Зола и пепел. Лишь над головой
кизячный дым.
И слышен дальний бой.
Он выживет. Он станет мне отцом.
А я страшусь смотреть ему в лицо,
когда дома дымятся в темноте
и убивают взрослых и детей.
Пожар
Омытый жгучими слезами
неопалимой купины,
Донбасс – одно сплошное пламя,
где плавятся металл и камень:
огни от Сены не видны.
Не вам приносят смерть снаряды,
не к вам из-под могильных плит
родня взывает: горше ада!
Пожар, раздутый над Белградом,
Славяносербию палит.
Сквозь кладбище к аэропорту,
от Иверской до Нотр-Дам,
ни в год второй, ни в год четвёртый
не рикошетили прилёты,
не шелестело аз воздам.
Париж, Париж, ты стоишь мессы,
а тут не жаль, кого ни тронь?
Пусть фосфором воняют бесы —
не отзывается Одессы
нечеловеческий огонь?
Так снизойдёт ли благодатный?
Нет, гибельный – на Страшный суд
они придут, верша расплату:
и те, кто был убит когда-то,
и те, кого ещё сожгут.
Линейка
Где-то там, наверху, есть линейка детей войны,
где прабабки и прадеды, правнуки – все равны.
К ней выходят из-под обломков своих квартир.
К ней расчертят для вновь прибывших места
мелками
Приписали бы сбоку, как водится, «Миру —
мир»,
только мира не видно в разрывах меж
облаками.
К ней ползут по стеклянной крошке вдоль парт
и стен,
сквозь дырявую крышу ищут небо глазами,
потому что от прадедов к правнукам —
без перемен,
и по этой истории снова не сдан экзамен.
И в спортзале Беслана над сыном кричит отец.
Выпускник прошлогодний одёргивает
тельняшку.
И чужую семью из Норд-Оста ведёт певец,
и буквально вчера погибший под стук сердец
поднимает повыше вечного первоклашку.
Смертная колыбельная
В небе шелест, в небе свист,
баю-бай, ложись, ложииииись!
Заворкуют пули,
чтобы мы уснули.
Всю семью в одной могиле
здесь вчера похоронили:
комья взорванной земли —
всё, что мы от них нашли.
В наши хаты год шестой
смерть заходит на постой,
сеет мины вдоль обочин.
В огороде мёртвый кочет.
Спи в канаве, спи в траншее
с медным крестиком на шее.
Рухнул храм под Рождество,
дым – и больше ничего,