Роман с патриотом
Будни «красной» редакции
Редакция «Голоса общественности» состояла из четырех человек, включая эротоманствующего главного редактора, с которым я практически не общалась и только раз в две недели выслушивала с умным видом какие-то его фантасмагорические пожелания по поводу моей дальнейшей деятельности. Мне было немножко неудобно, когда он подлавливал меня в коридоре или в буфете и, стоя передо мной - его голова располагалась на уровне моего силиконового лифчика, - говорил, что в следующем месяце необходимо наладить отношения с губернаторами и внедриться к мэру, чтобы заставить его подписаться на нашу газету «на финансовой основе». Я только кивала и надеялась, что этот разговор скоро закончится, потому что в противном случае я просто рухну на пол в истерике и меня уволят. В принципе я бы не удивилась, если бы он дал мне задание распространять «Голос общественности» на сходках криминальных авторитетов или разыскать главного егеря Брежнева и убедить его раздеться, а потом побегать по правительственным угодьям от стаи разъяренных волков.
Основную часть дня я проводила в обществе заместителя главного редактора и моего непосредственного начальника, у которого над рабочим столом висел плакат «Лесбиянки! Вон! Вон! Вон!», и своей напарницы по редакционному циклу Валерии - это была прыщавая тридцатилетка, черпавшая мудрость жизни из глянцевых женских журналов.
Все трое мы были приблизительно одного возраста, и Валерия, как-то листая «Gala», сказала, что лучший способ продвинуться по карьерной лестнице - это скоординировать профессиональные усилия с людьми своего поколения. Заместитель главного редактора - его звали Юра - серьезно задумался над ее словами и, казалось, даже вышел из своего обычного расслабленного состояния:
- Невозможно представить себе ситуацию, при которой геи успешно сотрудничают с убежденными натуралами и избегают всех сопутствующих проблем.
Он был помешан на гомосексуализме и мастерски сводил все разговоры к обсуждению этой проблемы. Наверное, Юра был из тех мужчин, которые поддались в юности противоестественным порывам, а всю оставшуюся жизнь бегали с жопой в мыле и кричали: «О Боже, я - гомик!»
Это было похоже на какое-то помешательство, но все время, не занятое версткой, читкой полос или вязким придумыванием оригинальных заголовков (когда все впадали в неимоверную тупость), мы говорили о сексе.
- У тебя было много мужчин? - спросила меня Валерия, отложив «Mari Clair» и закуривая длинную сигарету с ментолом.
- Ну, мне хватало, - ответила я, раздумывая над тем, как сократить текст из двадцати страниц до одной.
Юра взволнованно засопел в углу, где безуспешно пытался понять, внес ли верстальщик его правку.
- Я читала, - продолжала Валерия, - что женщина, у которой было более двадцати продолжительных отношений с различными партнерами, начинает воспринимать разнообразие как образ жизни и уже не способна к браку.
- Почему? - осведомилась я.
- Она уже не считает брак естественным финалом отношений, - с готовностью ответила Валерия.
- Все женщины до единой занимаются проституцией, - заявила я. - Сам брак между мужчиной и женщиной является апофеозом проституции.
- Но ведь этим ты приравниваешь чувства людей к товарно-денежным отношениям капитализма, - взволнованно сказал Юра и закурил новую сигарету. - Ведь тело - вместилище души, и что же должно происходить с душой, когда оно становится товаром? Если женщинам так просто обеспечить себя, чего вы сушите тут мозги? Идите на панель и будьте до конца честными!
- Будущее за женщинами! - подхватила Валерия. - Мы можем родить от пробирки, а вам останется только молча дорожить своим генофондом!
В Москве стояла невыносимая жара - казалось, еще один день, и памятники накалятся до такой степени, что голубиное говно потечет по прославленным лицам. Как на беду мне позвонила Таисия и спросила про последние новости. Она вообще считала себя вправе регулярно справляться о моих успехах и некоторым образом меня патронировать, как если бы я была не тридцатилетней бабой, которую трахнуло полмира, а телочкой с косой до жопы, недавно окончившей школу с золотой медалью.
- О, все прекрасно! - ответила я с фальшивой радостью.
- Я читаю твои материалы, - нахваливала меня Таисия, - и просто поражена твоим безупречным отточенным стилем (судя по всему, она имела в виду мою получившую общественную огласку статью под названием «Если рядом нет русских - вы в раю») и точным, ироничным словом. Мне кажется, литературная критика - это твоя стезя...
В таком духе она болтала еще минут десять, а потом спросила, не знакома ли я со Львом («сын Бамбаева!» - благоговейно сказала Таисия) из «Дня грядущего»? «Он еще вел эту восхитительную передачу на радио «Великая Россия», но недавно эти сволочи его выгнали за то, что он ругался матом в эфире, а как, скажи мне, еще можно достучаться до нашего народа?»
Я не знала никакого Льва, я понятия не имела, что такое «День грядущий», кто такой Бамбаев, какой роман написал неведомый мне Зыков.
- Ты бы не хотела написать рецензию? Все же это «День грядущий», это не «Голос общественности».
Время от времени я пописывала рецензии на различные литературные отходы. Как правило, эти опусы публиковались в малотиражной газете «Литературный вестник», впоследствии переименованной в «Вестник русской литературы». Номера этой полуграмотной газеты с тюремной версткой уносились в черные дыры небытия сразу после выхода из типографии, и уделом всех моих статей становилось безгонорарное забвение. Чтобы отвязаться от Таисии, я сказала, что почту за великую честь написать хвалебную рецензию на роман Зыкова, а она, вне себя от счастья, пообещала дать Льву мой телефон - в ее тоне присутствовало какое-то нездоровое восхищение этим человеком, и меня подмывало спросить, стоит ли мне сразу при встрече ему дать?
- Юрочка, - сказала я, присаживаясь напротив него, - расскажи мне про газету «День грядущий», я должна написать для них рецензию и не имею ни малейшего понятия об их стиле.
- «День грядущий»?! - патетически воскликнул Юра. - Это не газета, а шайка полоумных ретроградов, которые призывают восстановить Советский Союз, бесцельно ругают евреев и публикуют какую-то серую, косноязычную, тупую чушь, если в ней есть хоть два слова о том, что Россия - великая страна, а русские - потомки богов.
- О нет... - в отчаянии прошептала я.
Птенец гнезда Бамбаева
Писатель Зыков относил свое безъязыкое, пустословное творчество к патриотическому литературному процессу - умами там владела корыстная кучка стариков, раз навсегда пригвожденных к ничтожеству титаническим авторитетом Валентина Распутина, уже двадцать лет ничего не писавшего. По-хорошему, творчество этих писателей никогда бы не вызвало никакого общественного резонанса, если бы СССР не удружил им распавшись, а дальнейшее политическое размежевание народа не привело бы к объективной потребности одной его части злобно обсирать другую. Эти - если говорить в самых общих чертах - обстоятельства подняли с донного ила забвения литераторов зыкинского пошиба и бросили в водоворот творческих вечеров оппозиции, на которых они сидели в президиуме с выражением скорбной насмешки на лице и яростно аплодировали политической мелочи, театрально гремевшей о том, что Россия унижена, поставлена на колени, а народ кое-кто превратил в раба.
Таисия была глубоко убеждена, что во времена, когда СССР топтал диссидентствующих блох своими слоновьими ногами, ей жилось лучше хотя бы потому, что к руководству журналом никогда бы не был допущен некий Куропатов, а духовный прозелитизм самого журнала не зависел от помещений, сданных под аренду секс-шопу.
Бастионом и своего рода генератором озвучиваемых Таисией идей была полулегальная, периодически закрываемая газета «День грядущий» - ее редакция располагалась в глинобитной халупе под снос в одном из мрачных двориков в центре Москвы, где соседствовала с книжной лавкой и московским отделением союза донских казаков - они пьянствовали в подвале, сидя на бурках и скрипя смазными сапогами.
С самого дня своего сотворения эта газетка находилась под руководством некоего (опять-таки писателя) Александра Львовича Бамбаева, который внешне уже как бы не являлся человеком - его зооморфная фигура напоминала сильно разношенный лапсердак, а на помидорного цвета лице черты смешивались в алкоголическую кашу, и лишь выпуклые семитские глаза сохраняли признаки хитроватой жизнедеятельности.
Бамбаев писал передовицу в каждый номер «Дня грядущего», и его статьи вызывали восхищение и абсолютное согласие в умах людей столь же политически наивных, какой была Таисия. У критически мыслящего человека публицистика Бамбаева не могла оставить иного чувства, кроме брезгливого недоумения, так как он, возмещая фатальное отсутствие фактического материала, прибегал к натуралистической выразительности и не всегда мотивированному переходу на личности. Прием его был прост. Чтобы развенчать, а то и растоптать в глазах своей аудитории фигуру того или иного политика российского или мирового масштаба, Бамбаев в начале статьи витиевато перечислял его фантастические прегрешения перед народом, а затем пускался в описание его внешности - здесь в ход шли различные части тела (сознание Бамбаева порой рождало химерические образы в стиле Иеронима Босха - грудь одной политической дамы он назвал «выменем волчицы»), тембр голоса (он мог напоминать автору блеяние козла, или писк раздавленной сапогом крысы, или крик ведьмы в оргазме) и далее в таком же духе.
У этого гребаного Бамбаева было трое поразительно бездарных и никчемных детей: толстожопая дочка, которая пила запоем и постоянно экспериментировала в семейной жизни, похожий на раввина сын Ваня и младший - Лев, которого выперли отовсюду, и он коротал свой век под папиным крылом, в отделе информации «Дня грядущего». Он-то и позвонил Таисии, и, очевидно, будучи осведомленным о трагическом предвестии конца, которым стало воцарение в «Нашей молодости» толкиениста Куропатова, предложил, как он выразился, «поддержать журнал», опубликовав в «Дне грядущем» какой-либо похвальный о нем отклик. В действительности Лев звонил Таисии с тайным замыслом осуществить литературное квипрокво - он надеялся, что в обмен на похвальный отзыв о журнале Таисия напечатает подборку стихотворений его друга - сорокалетнего графомана, который прославился тем, что ни одно его произведение, включая лимерики, ни разу не было опубликовано. Таисия, конечно, давно забыла о макабрических стихах поэта, на старости лет безуспешно штурмовавшего Парнас, и была очень растрогана бескорыстностью Льва. После этого она дала Льву мой телефон, он, естественно, позвонил, и мы договорились встретиться через неделю - предполагалось, что к тому времени я детально изучу зыковскую галиматью и напишу рецензию в буренинском духе (конечно, о Буренине речь не шла по той причине, что Лев был фатально невежествен и, скорее всего, не знал, кто это такой).