Сокровища Романовых
Дороже злата…
Князь Александр
Ну а что же единственный наследник безвременно почившего князя Георгия Юрьевского, внук российского императора? Маленький Саша оказался вне любовных перипетий своих родителей – судьба его, увы, не волновала ни мать, ни отца. Вначале мальчик рос у бабушки с материнской стороны, графини Агриппины Зарнекау, но недолго. А затем воспитанием брошенного, по сути, на волю судьбы Александра занялась другая его бабушка – княгиня Екатерина Юрьевская. На вилле в Ницце, где мальчик был окружён её заботами и любовью, прошло детство и отрочество.
На многие годы Александр сохранит о Светлейшей княгине поистине светлую память, ведь бабушка сумела заменить родную мать, так легкомысленно оставившую его, кроху-сына. Екатерина Михайловна мечтала определить питомца-внука в престижный Пажеский корпус, дабы в будущем он стал блестящим офицером русской армии. С этой благой целью она привезла Сашу в Петербург, но внук не выдержал экзамены: мальчик с трудом тогда говорил по-русски.
Светлейшая княгиня приняла решение отправить мальчика с нечуждой ей семьёй великого князя Михаила Михайловича и графини Софи де Торби в Англию, дабы там, под их присмотром, он смог получить достойное для царского внука образование.
Светлейший князь Александр Георгиевич Юрьевский с женой и сыном Георгом. Швейцария. Конец 1960-х гг.
…Князю Александру Георгиевичу была ведома запись в метрической книге русской церкви в Ницце, где его крестили младенцем. В графе о родителях значилось: «Поручик Лейб-Гвардии Его Величества полка Светлейший Князь Георгий Александрович Юрьевский и законная его жена Светлейшая Княгиня Юрьевская Александра Константиновна, рождённая графиня Зарнекау, оба Православного вероисповедания». Крёстными родителями именовались «Его Высочество Принц Константин Петрович Ольденбургский и Светлейшая Княгиня Екатерина Михайловна Юрьевская».
Проставлен день – 23 декабря 1900 года. Остались имена и тех, кто совершал таинство крещения: «Протоиерей Сергей Любимов с дьяконом Александром Селивановым и псаломщиком Фёдором Снегирёвым».
В той старой и первой на Лазурном Берегу православной церкви венчались и родители князя Александра.
…Александру Георгиевичу на все восемьдесят семь лет его долгой земной жизни дано было принять титул Светлейшего князя Юрьевского. Выпускник колледжа Святой Екатерины при Кембриджском университете, он заслужил звание великолепного переводчика. А также – сведущего преподавателя русского, французского и английского. И, видимо, настолько увлёкся любимым делом, что даже и не помышлял о женитьбе. Как знать, не семейные ли распри, в кои он был вовлечён с раннего детства, не позволяли ему грезить о семейном счастье?!
Пройдёт время, и немолодой уже князь Александр Юрьевский встретит обаятельную барышню Урсулу-Анн-Мари, урождённую Беер фон Грюнек. И она покорит его прежде неприступное сердце своим милым обликом, начитанностью и эрудицией. С избранницей-швейцаркой Александр Георгиевич венчался по православному чину в парижском кафедральном соборе Святого Александра Невского в декабре 1957-го. Через четыре года в семье родился наследник – сын Георгий (Ганс-Георг).
Император Николай II с Цесаревичем Алексеем, который был другом по детским играм Александру Юрьевскому. 1913 г.
Между имперским Санкт-Петербургом, где в Зимнем дворце появился на свет сын русского царя, и швейцарским городком Санкт-Галленом, ставшим родиной его внуку (и полному тёзке!), пролегло без малого столетие.
До женитьбы князь Александр жил то в Англии, то во Франции, но, став человеком женатым, обосновался в благословенной мирной Швейцарии.
Супруги Юрьевские мечтали о создании частной школы для детей в горах Швейцарии и приложили немало усилий, чтобы завершить свой проект. Но смерть Светлейшего князя внесла свои «коррективы» – Александр Георгиевич скончался в феврале 1988-го и был похоронен в Меннедорфе, городке близ Цюриха.
Сын Георг решил исправить историческую несправедливость: отец – внук русского царя – должен покоиться в России. И в мае 2010-го прах родителей будет перезахоронен в Царском Селе. В родовой усыпальнице князей Юрьевских, что на Казанском кладбище…
Александр Георгиевич Юрьевский, никогда не бывавший в России, всё же достиг пределов родной ему страны, чтобы остаться в ней навечно.
Из фамильной летописи
Единственный сын Светлейшего князя, Георг Юрьевский, живёт в Швейцарии.
Георг не владеет русским, в отличие от покойного отца. Александр Георгиевич, знавший в совершенстве язык русских предков, опасался, и вполне резонно, не только за свою жизнь (были основания полагать, что советские спецслужбы готовят физическое устранение его, внука Александра II), но и за жизнь единственного сына. Вероятно поэтому, в семье был наложен строжайший запрет на все разговоры с Георгом о России и августейших предках. Фамильные тайны поведала мальчику мать, увлечённо изучавшая генеалогию династии Романовых. Она и рассказала сыну, что его отец, Светлейший князь Александр Георгиевич был товарищем детских игр несчастного цесаревича Алексея, сына Николая II…
Светлейший князь Георг Юрьевский у портрета прадеда Александра II. Майлен. Фотография Л.А. Черкашиной. 2005 г.
Уже позже Георгу довелось прочесть воспоминания великого князя Александра Михайловича, написанные им в эмиграции, где есть любопытные строки о его дедушке:
«…К концу обеда гувернантка ввела в столовую их троих детей.
– А вот и мой Гога! – воскликнул гордо император, поднимая в воздух весёлого мальчугана и сажая его на плечо. – Скажи-ка нам, Гога, как тебя зовут?
– Меня зовут князь Георг Александрович Юрьевский, – ответил Гога и начал возиться с бакенбардами императора, теребя их ручонками.
– Очень приятно познакомиться, князь Юрьевский! – шутил Государь. – А не хочется ли вам, молодой человек, сделаться великим князем?
– Саша, ради Бога, оставь! – нервно сказала княгиня.
Этой шуткой Александр II как бы пробовал почву среди родственников по вопросу об узаконении своих морганатических детей. Княгиня Юрьевская пришла в величайшее смущение и, в первый раз забыв об этикете Двора, во всеуслышание назвала своего супруга уменьшительным именем».
Мемуарист упоминает о трёх царских детях, что ввела гувернантка в парадную столовую. Значит, августейшим родственникам был представлен не только маленький князь Гога, но явлены и две его сестры-княжны, Оля и Катя.
Фамильная хроника особо стала занимать Георга Юрьевского, когда он впервые оказался в России в августе 1991-го. Вместе с легендарным бароном Эдуардом Фальц-Фейном, давним другом семьи, поручившимся матушке князя за его безопасность. Георг стал участником Первого съезда зарубежных соотечественников в Москве. И свидетелем последних дней бывшей империи социализма – Советского Союза.
Светлейший князь Георг Юрьевский с женой Катариной на берегу Цюрихского озера. Фотография Л.А. Черкашиной. 2005 г.
С тех пор история далёкой прародины стала Георгу небезразлична. Проснулся интерес и к русскому языку, – тем более что в его семье знанию языков традиционно уделялось большое внимание: дед в совершенстве владел семью иностранными языками, отец – пятью. В арсенале князя – немецкий, французский и английский.
Раритеты князей Юрьевских
Мне выпала редкая судьба – быть знакомой с правнуком царской четы, князем Георгом Юрьевским. Самым близким ныне по крови и к самодержцу Александру II, и к Светлейшей княгине Екатерине Юрьевской.
Вспоминаю первую встречу с ним. Случилась она в Швейцарии, где я, журналист «Русского искусства», должна была расспросить князя о фамильных сокровищах – иконах, картинах, памятных вещицах, вывезенных его прабабушкой-княгиней из России.
Увидев на пороге гостиничного номера моего гостя, я чуть не лишилась дара речи: передо мной стоял… сам Александр II! Молодой император, будто сошедший с парадного портрета: та же стать и величественность позы, тот же взгляд серо-голубых, словно стеклянных глаз, пристальный и строгий. Правда, на «императоре» не было ни парадного мундира с орденами и лентами, ни царской мантии, а одет он был в элегантный костюм, отвечавший моде нынешнего двадцать первого века.
Позже узнала, что, будучи в Петербурге, Георг Юрьевский по просьбе сотрудников Эрмитажа примерил мундир Александра II, вызвав тем всеобщий восторг: мундир сидел на нём как влитой. Будто и шит был не на русского монарха, а на него, неведомого царского правнука!
Ещё долго не могла я отделаться от ощущения, что времена мистическим образом преломились, и мне даровано видение «царской тени». Однако Георг Юрьевский, красивый и атлетически сложенный, на «тень» вовсе не походил, зато удивительно был схож с венценосным прадедом – всё же сильны «романовские гены»! Ну не чудо ли, через столетия встретиться с самим императором?! Похожее чувство потрясения и восторга испытала некогда я при знакомстве с правнуком русского гения Григорием Пушкиным, будто «ожившим» автопортретом поэта…
Георг Юрьевский оказался человеком не заносчивым, напротив – открытым и доброжелательным. Он приехал для встречи со мной в маленький отель Hirschen, что примостился на берегу живописного Цюрихского озера, в сопровождении молодой жены Катарины. Очаровательная избранница Георга блестяще владеет русским. Более того, изучает старославянский язык в Цюрихском университете.
Князь статен. Он замечательный теннисист, был в числе руководителей сборной Швейцарии на Паралимпиаде 1984 года. Дипломированный ныряльщик-спасатель. Но сфера его профессиональных интересов иная: выпускник юридического факультета Цюрихского университета, он возглавляет несколько компаний, связанных с компьютерным обеспечением.
Георг сдержан, немногословен. Однако внешняя холодность князя сразу исчезает, стоит лишь коснуться русской темы. Разговорились. Семейный архив, накопленный десятилетиями, огромен, и Катарина уже приступила к его систематизации. Кроме неё, вряд ли кто-либо сможет разобрать записи на русском. И вполне вероятны новые, быть может, сенсационные, открытия.
Но меня ждало разочарование. Супружеская чета Юрьевских переезжает в новый дом, и вся фамильная коллекция упакована. Неужели я услышу вежливый отказ?! И вновь милая Катарина приходит мне на помощь.
– Я постараюсь найти самые интересные семейные раритеты и привезти их вам.
И вот уже на следующий день из чёрного лимузина, подкатившего к гостинице, Георг достаёт огромный холст, помещённый в футляр, а Катарина, следом за мужем, вносит на террасу небольшую картонную коробку.
Как профессиональный архивист, она бережно снимает слои папиросной бумаги, и взору предстаёт тарелка старинного мейсенского фарфора. По краям – изящный декор из полевых цветов, в центре – сценка из галантного восемнадцатого века в духе Антуана Ватто: увлечённые беседой дама и кавалер в романтическом пейзажном окружении…
История этой тарелки известна доподлинно и достойна пера великого Андерсена. Возможно, она единственная, уцелевшая из роскошного сервиза, что король Саксонии Иоганн преподнёс русскому монарху Александру II в сентябре 1872-го. (Как символично, ведь это же год рождения любимца императора – сына Георгия!) Ещё два подобных сервиза – каждый рассчитан на четыреста персон, и над королевским заказом трудились лучшие мастера Мейсена с лупой в руках в течение тридцати лет! – были подарены императору германскому Вильгельму I и императору Австро-Венгрии Францу-Иосифу. Тогда, в Берлине, на «Встрече трёх императоров», европейские монархи пришли к согласию и пониманию по всем актуальным политическим вопросам.
«Свидетельницей» столь важного исторического события суждено было стать хрупкой фарфоровой тарелке из сервиза русского царя с легкомысленной галантной сценкой!
Ещё один фарфоровый шедевр – тарелка с изображением батальной сцены. Бравые пехотинцы то ли отражают неприятельскую атаку, то ли штудируют боевые приёмы. Золотая глазурь по краю с геральдическим орнаментом великолепно гармонирует с чёрными мундирами гвардейцев и нежно-голубым фоном росписи.
На оборотной стороне – царское клеймо: герб императора Николая I и дата – «1834». В том знаменательном для Дома Романовых году наследник престола, великий князь Александр Николаевич, в Георгиевском зале Зимнего дворца принял династическую присягу! По сему торжественному случаю в Северной столице Российской империи гремели праздничные балы. И велика вероятность, что золотая тарелка, поставленная передо мной на обыкновенный ресторанный столик, входила в парадный сервиз, подаренный августейшим отцом сыну-наследнику в особо памятный для него день совершеннолетия!
Два образка-медальона из коллекции князя Юрьевского с изображениями Спасителя и Пресвятой Богородицы с Младенцем. Обрамление – изящные серебряные овалы, оборотная сторона медальонов обтянута чёрным бархатом. История их появления в семье неизвестна, но Георг знает, что святые образки принадлежали отцу, а тому могли достаться лишь от бабушки, Светлейшей княгини Юрьевской.
И вот, наконец, самое волнующее мгновение: князь раскрывает картину в тяжёлой золочёной раме. Сняты «защитные одежды», и на живописном холсте предстаёт Его Величество Государь Александр II!
Неизвестный прежде парадный портрет русского царя! Император – верхом на белом арабском скакуне. Его лицо, представленное в профиль, сурово и спокойно. Лик победителя! Портрет написан неизвестным художником в 1878-м – победоносном для русского оружия году. Русско-турецкая война окончена, святое дело освобождения братьев-болгар от османского ига счастливо завершено.
Через плечо императора переброшена голубая муаровая орденская лента, левой рукой в белой перчатке он придерживает поводья гарцующего коня, правая опущена. Тон портрета голубовато-холодный, приглушённый, и лишь ярко-красный цвет рейтуз императора с золотыми лампасами да далёкое, едва различимое зарево пожара привносят трагический оттенок в чётко выверенную живописную композицию. И ещё одна необычная деталь предстаёт глазу – высокий белый султан на каске императора и поднятый «фонтаном» хвост арабского жеребца, будто объединяют всадника и коня.
Кто знает, сколько молитв было вознесено перед этим портретом Светлейшей княгиней?! Сколько слов любви обращено к лику незабвенного супруга и сколько пролито слёз? Она не расставалась с бесценным подарком своего Александра до самой кончины…
Светлейшая княгиня была великой любовницей, но сумела стать и великой вдовой. Некоронованная императрица в нимбе святого вдовства. Хранительница памяти возлюбленного супруга, она сберегла живописные полотна и акварели, запечатлевшие его дорогой облик, фамильные реликвии, что хранили тепло его рук. Русские иконы, фарфор, картины, книги на исходе девятнадцатого столетия отправились вместе с ней в её добровольное изгнание, чтобы в двадцать первом волею прихотливой судьбы оказаться в Швейцарии.
И как не вспомнить вещие слова Александра II, увы, почти забытые ныне: «Мы должны всегда сохранять нашу национальность, наш отпечаток, и горе нам, если от него отстанем; в нём наша сила, наше спасение, наша неподражаемость».
«Под патронатом Его Высочества»
Мне повезло сделать уникальный снимок: князь Георг рядом с парадным портретом его августейшего прадеда.
В коллекции князя есть и другие редкие изображения Александра II. Несколько лет они находились на выставке в России, в Государственном музее-заповеднике «Царское Село». Экспозиция так и называлась: «Александр II и Царское Село».
Иллюстрированный каталог, подаренный мне князем, предваряют строки: «Выставка проходит под патронатом Его Высочества князя Георгия Александровича Юрьевского». И обращение самого князя: «Я искренне рад, что после долгих лет умолчания и поругания доброе имя моего прадеда, Императора Александра II, возвращается в Россию. Убеждён, что многогранная личность Царя-Освободителя может и должна быть востребована нашей современной жизнью…»
Ах, как торжествовал бы император, доведись ему услышать те слова правнука!
Редко вспоминают, что царствование Александра II ознаменовано великими реформами не только в политической и общественной сферах России, но и в её художественной жизни: в год восшествия Государя на престол основана знаменитая Третьяковская галерея, много позже переданная в дар Москве, создано Товарищество художников-передвижников.
Автор книги Л.А. Черкашина и князь Георг Юрьевский на съезде соотечественников в Москве. 2008 г.
Да и сам Государь не чуждался изобразительного искусства, в годы юности слыл неплохим рисовальщиком. Так что выставка в Царском Селе – ещё и дань памяти русского монарха как знатока и коллекционера отечественной живописи, тонкого ценителя её самобытности.
Но и в литературном мире при императоре Александре свершился настоящий взлёт, и, как заметил тонкий критик и публицист князь Дмитрий Святополк-Мирский: «Царствование Александра II было эпохой великих литературных свершений, золотым веком русского романа. В ту пору были написаны почти все великие произведения русской художественной литературы – от тургеневского „Рудина“ и аксаковской „Семейной хроники“ до „Анны Карениной“ и „Братьев Карамазовых“».
Экспозиция в Царском Селе рассчитана была всего лишь на год, но зрительский интерес к ней настолько велик, что срок её закрытия постоянно переносился, и раритеты из собрания князя Юрьевского надолго обосновались здесь.
Их путешествие во времени и пространстве продолжается, словно в фантастической карточной колоде кто-то перетасовал страны, времена и города: Санкт-Петербург выпал с Ниццей, Париж – с Петергофом, Царское Село – с Цюрихом…
Наверное, самый редкостный в коллекции правнука русского императора – акварельный портрет великого князя Александра Николаевича в восточном костюме, с тюрбаном на голове. И как тут не вспомнить, что и его августейший отец, император Николай I, в молодости, будучи великим князем, являлся на придворные балы и маскарады в костюме индийского принца.
Другой необычный экспонат, привезённый из Швейцарии, – медный эполет дворцового персонала княгини Екатерины Юрьевской с изображением фамильного герба. Герб Светлейших князей Юрьевских с девизом «За веру, царя и отечество» был лично разработан императором Александром II и утверждён им в январе 1881-го.
Есть у Швейцарии особая миссия: будто кто-то неведомый доверил ей сокровища России, и она хранит русский арт-генофонд, подобно самому надёжному швейцарскому банку. Увидеть потаённые шедевры почти так же невозможно, как выведать тайну банковского вклада или рассекретить шифр сейфового замка.
Редкостная коллекция русского искусства. История её возникновения началась с… любви. Да, да, именно любовь как первооснова стала великой собирательной и спасительной силой.
Прихотливо распорядилась судьба: ныне в Цюрихе, одном из центров европейского искусства, где в музеях собраны шедевры великих итальянцев и средневековая немецкая скульптура, живопись старых голландцев и французских импрессионистов, хранится уникальная частная коллекция, навечно соединённая с именами русского императора Александра II и его возлюбленной супруги. И драгоценный фарфор, и живописные полотна, и святые образа, что некогда взяла с собой из России Светлейшая княгиня, не погибли в пламени мировых войн, не рассеялись по свету небрежением потомков, не затерялись в неведомых частных коллекциях. Словно для того, чтобы ещё раз подтвердить великую истину: Любовь хранит всё!
…Князь Георг Юрьевский – частый гость в России. Особо памятен ему год 2005-й: тогда в Москве, в святом сердце столицы, близ храма Христа Спасителя, был воздвигнут памятник Александру II, и его, правнука императора, пригласили в российскую столицу на торжество открытия.
Знаю, что не столь давно Георг Юрьевский расстался со своей Катариной и венчался с новой избранницей – Сильвией, принявшей в православии иное имя. Верно, любовные страсти, что бушевали некогда в сердце его августейшего прадеда, не покинули и наследника самодержца: подобно ему Георг вторично сочетался узами брака.
Венчание прошло в русской православной церкви в Цюрихе, и молодые держали в руках фамильные иконы Казанской Божьей Матери и Христа Спасителя – те самые, что давным-давно Светлейшая княгиня взяла с собой, покидая Россию. На церемонию венчания в Цюрих съехались представители многих аристократических русских и иностранных семейств. В их числе и супруги Куликовские: Павел и Людмила.
Появление Павла (Пола) Эдуардовича Куликовского на том свадебном торжестве весьма символично, ведь он – правнук великой княгини Ольги Александровны, младшей дочери Александра III, и, быть может, единственной из Романовых, испытывавшей чувство уважения к отвергнутой ими Екатерине Юрьевской и верившей в её безграничную любовь к мужу-императору.
…Вновь мне довелось встретиться с Георгом Юрьевским в Москве, на конференции «Соотечественники – потомки великих россиян». В столице собрались тогда наследники славных фамилий Трубецких, Васильчиковых, Лобановых-Ростовских, Столыпиных, Шаховских. Их именитых прадедов и прапрадедов связывали прежде светские, служебные и зачастую родственные отношения. «Дворяне все родня друг другу» – поэтическая строка, обратившись родословным девизом, остаётся верной на все времена.
Наследники славных фамилий: протоиерей Николай Солдатенков (Франция), Александр Пушкин (Бельгия), князь Георг Юрьевский (Швейцария), князь Александр Трубецкой (Франция). Фотография Л.А. Черкашиной. 2008 г. Публикуется впервые.
Думается, неслучайно наследники исторических фамилий собрались в возрождённой усадьбе «Царицыно». Далёкие потомки императрицы Екатерины Великой, чьей державной волей явились здесь величественные дворцы, каскады прудов с замысловатыми мостами, князь Георг Юрьевский и Клотильда фон Ринтелен, дружески беседовали с родственниками: супругами Александром и Марией Пушкиными из Бельгии; Анной Тури, урождённой Воронцовой-Вельяминовой, из Италии; Николаем Васильевичем Солдатёнковым, наследником Пушкина и Гоголя, из Франции.
Знаменательно, что впервые в истории современной России встретились Пушкины и Романовы! Знакомства, радость обретения новых друзей… Но Георг Юрьевский казался чем-то огорчённым: «Жаль, что не пригласили в Москву моих добрых приятелей Лорис-Меликовых. Ведь они единственные потомки русского гения – Пушкина в Швейцарии!»
Часы с горным пейзажем
Итак, Швейцария, красивейшая страна, странным образом сопряжена с именем Пушкина, никогда в ней не бывавшего. Уже другой поэт, Борис Пастернак, мечтал в двадцатом столетии: «Забраться бы в Швейцарию, в глушь лесного кантона. Мир и ясность над озером, небо и горы, и звучный всему вторящий, настороженный воздух».
Исторические параллели: ровно за пятьсот лет до рождения русского гения в благословенной памяти 1499-м, маленькая Швейцария стала независимой.
А в самый год появления на свет младенца Александра Пушкина в Швейцарских Альпах разыгрались военные баталии, имевшие судьбоносное значение и для России, и для всей Европы.
Русский император Павел I взял под свою защиту маленькое государство, торжественно провозгласив: «Мои войска идут в Швейцарию, чтобы защитить благополучие её обитателей и вернуть им прежнее правление». В августе 1799-го армия Корсакова – двадцать пять тысяч русских солдат и казаков – победоносно вошла в Цюрих, оставив и по сей день память о тех горячих днях в названиях цюрихских улиц.
1799 год отмечен в истории героическим переходом русской армии, ведомой через альпийские вершины Александром Суворовым. Любопытная деталь: будущий генералиссимус нашёл в горах череп боевого слона, одного из тех, на коем совершал свой поход на Рим полководец древности Ганнибал. А ведь слон – тотемный символ прадеда поэта, выводившего своё родословие от «грозы Рима», слон – в фамильном гербе Абрама Ганнибала! Некогда именно темнокожий прадед Пушкина сыграл особую роль в судьбе полководца, уговорив своего приятеля Василия Суворова, отца юного Александра, не чинить сыну препятствий в выборе им военной стези.
Не символично ли, что в Швейцарию одному из участников славного суворовского похода, прапорщику Астраханского гренадерского полка Александру Юрьевичу Пушкину, пришла из Москвы весть о рождении младенца, наречённого в его честь, – будущего поэта?!
Сердце Европы, маленькая Швейцария, исправно отсчитывает вот уже шестое столетие с точностью великолепного часового механизма. За истекшие века снискавшая славу страны самых дорогих часов, элитного сыра и шоколада. И ещё – самой живописной в мире – своеобразного эталона земной красоты.
Золотые пушкинские часы со швейцарским пейзажем
…Не раз любовался поэт идиллическим швейцарским пейзажем, гравированным на циферблате золотых карманных часов, что были подарены ему на празднике в Павловске в июне 1816 года. Награда предназначалась юному дарованию, лицеисту Александру Пушкину, за стихи, сочинённые им по случаю торжества – свадьбы принца Оранского, будущего короля Нидерландов, с великой княжной Анной Павловной.
Венчай, венчай его любовь!
Достойный был он воин мести.
Знакомый поэта, Сергей Комовский, бывший лицеист, свидетельствовал в мемуарах, что поэт «удостоился получить от блаженныя памяти Государыни Императрицы Марии Фёдоровны золотые с цепочкою часы при всемилостивейшем отзыве». Но Пушкин не был бы Пушкиным, если бы подобострастно принял от вдовствующей царицы столь дорогой подарок. И, по рассказам, юный поэт то ли в ярости, то ли в расстройстве (ведь согрешил – написал стихи на заказ!) наступил на подаренные часы – «разбил нарочно об каблук». Видно, сделаны они были на совесть, что ещё раз доказывает их истинное швейцарское происхождение, так как впоследствии часы исправно служили Александру Сергеевичу.
Эти же золотые часы работы всемирно известных швейцарских мастеров отсчитали и последние мгновения бытия русского гения: невесомые стрелки замерли на отметке 2 часа 45 минут пополудни 29 января 1837 года.
Наталия Николаевна подарила часы (надо полагать, ей нелегко было расстаться с семейной реликвией) на память о Пушкине Василию Жуковскому – именно он, один из самых близких друзей поэта, и остановил их в то скорбное мгновение…
Пройдёт не столь много времени, и пушкинским часам суждено будет совершить путешествие в Швейцарию и Германию с новым владельцем. Потом они окажутся у Гоголя – он чуть ли не на коленях выпросил их у Жуковского, после кончины писателя перейдут к его младшей сестре Ольге Васильевне, от неё – к любимому племяннику Николаю Быкову, сыну Елизаветы Васильевны. И когда тот женится на Марии Пушкиной, внучке поэта (венчались влюблённые в подмосковной Лопасне, а затем обосновались в Васильевке, родовой гоголевской усадьбе), часы станут общим семейным достоянием.
Мария Александровна в смутные годы Гражданской, когда власть на Украине менялась с неимоверной быстротой, отдала их на хранение, в числе других фамильных раритетов, в краеведческий музей Полтавы.
Себе оставила лишь цепочку от старинных часов своего великого деда – её Мария Александровна любила надевать на шею, поверх платья. Нарядной, с золотой цепочкой, и осталась она в памяти внука, москвича Георгия Галина, исследователя необычной истории фамильной реликвии, связанной с именами двух российских гениев: Пушкина и Гоголя. На старой фотографии он, симпатичный малыш, запечатлён на коленях своей доброй и чадолюбивой бабушки.
К слову, оказавшись однажды в Полтаве, я поспешила в краеведческий музей – своими глазами увидеть портрет Наталии Николаевны кисти её невестки Софьи. Увы, научные сотрудники, к коим я обратилась с расспросами о портрете, переданном им Марией Александровной, ничего сказать не могли. Да и само живописное полотно так и не отыскали в музейных запасниках. Грустно… И хотя портрет не оригинален: Софья Пушкина, в девичестве Ланская, писала его, копируя работу придворного живописца Карла Тимолеона фон Неффа (в России звавшегося Тимофеем Андреевичем), но сумела привнести в облик любимой свекрови характерные черты, ведомые только ей.
Вид Швейцарии. Старинная гравюра
…В год столетия со дня смерти Пушкина часы поэта из Полтавы были доставлены в Москву, на юбилейную выставку, и затем вновь оказались в Северной столице, в мемориальной квартире на набережной Мойки. Поистине не только книги, как говаривал Александр Сергеевич, но и вещи имеют свою судьбу! Свершив долгое путешествие по странам и городам, часы вновь оказались там, откуда и началось их странствие, – в доме на Мойке.
Золотые часы из Швейцарии, вобравшие счастливейшие и самые горькие минуты жизни поэта.
«Ландшафт пирамидальный»
Так уж исторически сложилось, что Швейцария всегда была отрадна русскому сердцу. Виды Альпийской республики словно запечатлелись в сознании поколений соотечественников своей «картинностью»: озёрами с прозрачной, ярко-салатового оттенка водой, сияющими белоснежными отрогами, живописными деревушками на горных склонах. Для русского путешественника увидеть Швейцарские Альпы – что для правоверного совершить хадж в Мекку.
Страну вечного мира и благоденствия подчас именуют Русской Швейцарией, но никто и никогда не называл Швейцарию Пушкинской. И всё-таки такое государство, не отмеченное ни на одной политической карте мира, реально существует со всеми своими поэтическими атрибутами и символами.
Ура… куда же плыть… какие берега
Теперь мы посетим – Кавказ ли колоссальный
Иль опалённые Молдавии луга
Иль скалы дикие Шотландии печальной
Или Нормандии блестящие снега —
Или Швейцарии ландшафт пирамидальный.
Швейцария так и осталась недосягаемой для Александра Сергеевича, впрочем, как и вся Европа.
Но знакомство поэта с уроженцами прекрасной страны состоялось довольно рано. Первый швейцарец, встретившийся Пушкину на жизненном пути, был его лицейский воспитатель Давид Иванович де Будри. «Будри, профессор французской словесности при Царскосельском Лицее, был родной брат Марату, – отмечал поэт в своих записках, – Екатерина II переменила ему фамилию по просьбе его, придав ему аристократическую частицу de, которую Будри тщательно сохранял…»
Известен и отзыв Будри об успехах своего воспитанника Александра Пушкина: «Он понятлив и даже умён. Крайне прилежен, и его очень заметные успехи столь же плод его суждений сколь и прекрасной памяти…»
Романтическая Швейцария. Старинная гравюра.
Верно, неслучайно в черновых вариантах «Евгения Онегина» «мосье Швейцарец» (именно он, а не «француз убогой», по изначальному замыслу водил гулять в Летний сад юного героя) именован как «очень умный», «очень строгой», «очень важный» и… «благородный».
Но вот факт, достойный удивления: прежде чем профессор Будри, брат пламенного якобинца Жана-Поля Марата, начал обучать азам французской словесности в Царском Селе своего славного ученика, он был гувернёром… Николеньки Гончарова, Николая Афанасьевича, в будущем отца Натали! И водил гулять своего воспитанника не по аллеям знаменитого петербургского сада, а по парку и рощам великолепного гончаровского имения Полотняный Завод. Первый «швейцарский след» в Калужской губернии.
И как знать, не благодаря ли стараниям «мосье Швейцарца» Николай Афанасьевич Гончаров получил прекрасное домашнее образование: в совершенстве владел французским, немецким и английским языками, играл на скрипке и виолончели, отдал дань стихотворчеству. Любовь к поэзии, литературе, искусству, языкам, заложенная с ранних лет, передана была впоследствии Гончаровым-отцом и собственным детям. И, конечно же, любимице Таше, которой в будущем доведётся побывать и в Германии, и во Франции, и в Швейцарии.
Так уж случилось, что имена Вольфа и Беранже, уроженцев швейцарского Давоса, роковым образом вошли в летопись последних дней жизни Пушкина: именно в их кондитерской, что на углу Невского проспекта и набережной Мойки, встретился Александр Пушкин со своим секундантом Константином Данзасом. Выпив по стакану лимонада, они сели в сани, и лошади помчали их к Чёрной речке…
В пушкинских мечтах о путешествиях в чужие земли достало места и Швейцарии – к слову сказать, не из такого уж безмерно великого числа государств, что дразнили воображение поэта. «Физически красивой» представлялась ему маленькая заоблачная республика.
Национальных колоритных «вкраплений» в пушкинской поэтике не столь уж много, но они есть: «швейцарский сыр», «величавые швейцарские коровы», звенящие «своими колокольчиками», картины со швейцарскими пейзажами. Именно в такую картину, представлявшую «какой-то вид из Швейцарии», разрядил свой пистолет «двумя пулями, всаженными одна на другую», пушкинский Сильвио…
Ах, как страстно желал Александр Сергеевич увидеть швейцарские красоты собственными глазами, сколько разговоров было о стране, где запросто бывали его друзья Николай Карамзин, Пётр Чаадаев и Василий Жуковский!
Довелось читать поэту и карамзинские «Письма русского путешественника». «Уже я наслаждаюсь Швейцариею, милые друзья мои! Всякое дуновение ветерка проницает, кажется, в сердце моё и развевает в нём чувство радости. Какие места, какие места! Отъехав от Базеля версты две, я выскочил из кареты, упал на цветущий берег зелёного Рейна и готов был в восторге целовать землю», – восклицал Николай Михайлович. Не преминул сделать и пометку: «В карете, дорогою».
После сих восторгов славного историка пушкинская мечта побывать в тех волшебных местах ещё более разгорелась: «Говорят, что Чаадаев едет за границу – давно бы так; но мне его жаль из эгоизма – любимая моя надежда была с ним путешествовать…»
И в письме брату Лёвушке, отправленном опальным поэтом из Михайловского, отзвуки тех мечтаний: «Когда ты будешь у меня, то станем трактовать о месте пребывания Чаадаева». А много позже, уже из Болдина, просит жену: «Коли увидишь Жуковского, поцелуй его за меня и поздравь с возвращением и звездою…»
Необычно – Пушкин не называет страну, будто название им зашифровано, но во всех посланиях речь идёт о Швейцарии, «стране живописной натуры».
Об Альпийской республике Пушкин не единожды упоминает в своей статье «Вольтер», посвящённой переписке великого философа с президентом де Броссом и увидевшей свет в 1836 году в «Современнике»:
«Вольтер, изгнанный из Парижа, принужденный бежать из Берлина, искал убежища на берегу Женевского озера…»
Там же есть и весьма примечательные строки, обращённые к Вольтеру, о необходимости жить на родине «по двум важным причинам: во-первых, потому что надобно жить у себя дома, во-вторых, потому что не надобно жить у чужих».
Но звучит этот, вероятней всего вымышленный, совет, оправданием за собственные несбывшиеся путешествия в «чужие края».
А вот знакомство швейцарцев с поэтом состоялось при его жизни: в 1832-м в Женеве вышел журнал со статьёй «Александр Пушкин». Но ещё ранее петербурженка Елизавета Вейкарт адресует в Швейцарию письмо: «Александр Пушкин только что сочинил новую поэму, озаглавленную „Руслан и Людмила“, – делится госпожа Вейкарт с приятельницей. – Говорят, что она прелестна. <…> Как только смогу, я Вам пришлю экземпляр. Вы будете иметь удовольствие заставлять эхо Швейцарии повторять звуки Вашей родины». (франц.)
Эхо в Альпах «повторяло» пушкинские строфы весной 1820-го, в то самое время, когда их автор держал путь из Петербурга в Екатеринослав…
Спустя годы, в августе 1836-го, в Швейцарию летело письмо Александра Карамзина брату. С невесёлыми вестями. Один из его приятелей «накануне видел Пушкина, которого он нашёл ужасно упадшим духом… вздыхающим по потерянной фавории публики». Таким удручённым многими обстоятельствами, в их числе и семейными, являлся в то своё последние лето средь петербургских гостиных Александр Сергеевич…
Швейцария – своего рода заповедник, «терра инкогнита» для пушкинистов. Какие находки, связанные с именем русского гения, могут таиться здесь, в частных коллекциях и архивах? Вероятность мала, но всё же она есть. Ведь привёз же в Россию не столь давно швейцарец Кристофер Муравьёв-Апостол, потомок русского декабриста, автограф неизвестного письма своего предка, отправленного из каземата Петропавловской крепости в январе 1826 года.
Не столь уж давно в Лозанне, в доме Сергея Лифаря, хранились письма Пушкина, обращённые к прекрасной невесте Натали.
Путешествуя в Женеву,
По дороге у креста
Видел он Марию деву…
Натали, к тому времени генеральша Наталия Ланская, осень 1861 года провела на берегу Женевского озера. Но была ли она счастлива, оказавшись в красивейшем уголке земли? Там, в Женеве, в сентябре, застала её горькая весть из России о кончине отца, Николая Афанасьевича Гончарова. Тогда же Наталия Николаевна надела траурное платье, и чёрный цвет стал отныне единственным для всех её нарядов. Как вспоминала её дочь, она и «по окончании траура сохранила привычку ходить в чёрном, давно отбросив всякие претензии на молодость».
Всё же осень в Женеве оказала на Наталию Николаевну самое благотворное воздействие: она окрепла физически, и кашель, не дававший ей покоя в Петербурге, почти исчез. С берегов Женевского озера путь семейства Пушкиных-Ланских лежал на юг Франции, к берегам Средиземноморья. И более в романтическом швейцарском городе Наталии Николаевне побывать не довелось…
Спустя семь лет (прекрасной Натали уже не было на свете) в Женеве родилась её внучка Софи, в будущем – графиня де Торби и супруга великого князя Михаила Михайловича. Правда, графиня избрала для жизни иную страну и стала подданной Её Величества королевы Великобритании Виктории.
И ещё одной внучке поэта – Вере Пушкиной – посчастливилось лицезреть швейцарские красоты: вместе с мужем, генералом Сергеем Мезенцовым, путешествуя по Швейцарии, поднималась она на вершины сияющих Альп.
Натали из Маура
С какой верой и надеждой уповал поэт на добрую память будущих своих потомков! От мощного родового пушкинского древа, зародившегося на древнерусском Севере и южном Абиссинском нагорье, протянулась ветка в старую добрую Европу – в «маленькую мещанскую республику», как однажды назвал Швейцарию поэт.
Швейцарская ветвь поэта, укоренившаяся ныне в Базеле и Мауре, – следствие пылкого романа русского венценосца Александра II и красавицы-княжны Катеньки Долгоруковой. Взрыв на Екатерининской набережной, гибельный для императора, обратился спасением для второй его семьи. Истекавший кровью, смертельно раненный Государь будто прикрыл собой возлюбленную супругу, малолетних детей, будущих внуков и правнуков… Большевики не пощадили бы отпрысков державной фамилии, хоть и сокрытой под другой – Юрьевских, как не пощадили почти всех Романовых. Вряд ли спасло наследников русского царя от верной гибели и то необычное обстоятельство, что одновременно они являлись и потомками Александра Пушкина.
…Своему знакомству с графиней Лорис-Меликовой, наследницей русского царя, его верного сподвижника и великого поэта, я обязана… Екатерине Юрьевской. Нет, не Светлейшей княгине, супруге российского монарха, а молодой и не менее очаровательной избраннице князя Георга Юрьевского. Всё-таки жизнь изобилует странными совпадениями. История описала круг радиусом почти в полтора столетия, чтобы вновь даровать правнуку Александра II умницу и красавицу Екатерину Юрьевскую.
Катарина, так звучит её имя, с самого детства испытывала неизъяснимую тягу к России, довольно странную для швейцарской девочки. Повзрослев, она решила всерьёз изучить русский язык и поступила в Цюрихский университет. По совету друзей с предложением о совместном российско-швейцарском проекте она обратилась к Георгу Юрьевскому, встретилась с ним и вскоре… стала его женой.
Графиня Натали Лорис-Меликова у своего дома в Мауре. Фотография Л.А. Черкашиной. 2005 г.
Как-то в разговоре с Катариной я посетовала, что моей давнишней мечте встретиться с потомками Пушкина из Базеля, видно, не дано осуществиться. Добраться туда, хоть это и не столь далеко даже по швейцарским меркам, – не успеть по времени, швейцарская виза выдана мне всего лишь на пять дней, – таков срок моей командировки.
Катарина загадочно улыбнулась:
– Я попробую Вам помочь…
И в самый последний мой уже и не день, а вечер в Швейцарии именно она попросила свою родственницу по мужу Натали Лорис-Меликову приехать ко мне, в маленький отель «Хиршен», что расположился на самом берегу Цюрихского озера.
Ровно в восемь вечера внушительных размеров джип припарковался на гостиничной стоянке – графиня прибыла с европейской пунктуальностью.
Удивительно воочию увидеть человека, предков коего знаешь до сорокового колена, а о нём – ровным счётом ничего! Натали красива. Невольно хочется разглядеть в её чертах схожесть с прекрасной тёзкой и… пра… бабушкой Натали Гончаровой-Пушкиной. Всё-таки гены красоты неистребимы – гончаровская кровь столь же сильна, как и пушкинская, африканская.
Графиня Натали любезно пригласила меня в гости – благо, от Майлена, где я остановилась, до её дома недалеко, не более получаса езды. После замужества она переселилась из Базеля в маленький городок, что в окрестностях Цюриха.
Мчимся на полной скорости по пустынному вечернему шоссе. Зримая ассоциация: Натали-наездница. Она также уверенно и лихо ведёт свой вороной джип по швейцарским серпантинам, как некогда, юная барышня Гончарова, давшая ей кровь, гарцевала верхом в полотнянозаводских рощах.
Мы едем в Маур (Maur). Дорога завораживает. Так и хочется воскликнуть вслед за восторженным Карамзиным: «Счастливые швейцары! Всякий ли день, всякий ли час благодарите вы небо за своё счастие, живучи в объятиях прелестной натуры, под благодетельными законами братского союза, в простоте нравов и служа одному Богу?»
Верно, такая глубинная Швейцария, в стороне от модных туристских трасс, и живёт в воображении русского человека. Но и у коренных её обитателей есть «ностальгия» по той, романтической Швейцарии, что отступает ныне под натиском великой урбанизации.
И графиня, сидящая за рулём, не устает восхищаться привычными для неё видами: далёкими белоснежными отрогами Альп, деревушкой, раскинувшейся на холме, у самого озера, и дрожащими огнями на тёмной водной глади. Туман над озером похож на лёгкий приспущенный занавес, скрывающий живописные театральные декорации.
Натали извиняется за возможный домашний беспорядок, перезванивается с мужем по мобильному телефону – нежданный визит здесь особо не приветствуется, но для меня, гостьи из Москвы, сделано счастливое исключение.
Машина плавно останавливается у дома, и я прошу разрешения Натали сфотографировать её у входа, на фоне пышно цветущих диковинных кустов.
Я уже знаю от Катарины, что Натали увлекается живописью, и, конечно же, мне не терпится взглянуть на работы наследницы поэта.
Обладала ли художническим даром её прародительница Натали Гончарова? Кто может ответить? Если судить по альбомным рисункам представителей нескольких поколений Гончаровых, то – да. Лишь один набросок к живой картине, сделанный рукой юной красавицы, говорит в пользу этой версии. Натали надлежало предстать в той живой картине, «копии» шедевра французского живописца, в образе младшей сестры карфагенской царицы.
Завсегдатай светских салонов Александр Булгаков, в будущем московский почт-директор, полагал, что великолепнее всех была живая картина, «изображавшая Дидону»: «Лазарева была восхитительна, хотя её бесконечно длинные ниспадавшие волосы придавали ей скорее вид прелестной Магдалины. Но кто была очаровательна, – это маленькая Алябьева – красавица; маленькая Гончарова, в роли сестры Дидоны, была восхитительна». Публика в восторге требовала вновь и вновь повторения изящной сценки…
Журнал «Московский телеграф» вышел в свет с литографией картины Пьера-Нарсисса Герена, где Эней, спасшийся из горящей Трои и волею судеб оказавшийся в Карфагене, повествует царице о своих странствиях. Там же для читателей модного журнала прилагалось «изъяснение картинки».
Романтический облик Натали Гончаровой, усиленный образами её героинь в живых картинах, оставил яркий след в душе и памяти поэта.
…В двадцатом веке снискала мировую известность и прославила свой род художница по имени Натали, Наталья Гончарова. (Её прадед Сергей Гончаров – младший брат жены поэта, пользовался особым доверием и любовью Пушкина.) Известна её великолепная пастель «Полотняный Завод. Дом над прудом», созданная в числе других пейзажей в родовой усадьбе в 1908 году.
«Там я много работала… если бы Вы знали, что такое Полотняный Завод – та жизнь! Нигде, нигде на свете, ни до, ни после, я не чувствовала – такого счастия, не о себе говорю, в воздухе – счастья, счастливости самого воздуха!» – признавалась сама художница.
Долгие годы она жила во Франции, в Париже, и ныне её авангардная живопись украшает самые знаменитые в мире музейные и частные коллекции. В биографии художницы Натальи Гончаровой, «амазонки русского авангарда», есть и «швейцарская страница»: в 1915 году она поселилась на берегу Женевского озера, в Уши (Ouchy), где работала над эскизами костюмов и декораций к балету Игоря Стравинского «Свадебка».
И вот – Натали-третья! Словно замкнут некий географический треугольник: Полотняный Завод – Париж – Цюрих.
Стены просторной гостиной, спальни, детской сплошь увешаны живописными композициями – яркими, смелыми, экспрессивными…
Нет, Натали Лорис-Меликова не профессиональная художница, но и любительницей её назвать трудно. Страсть к живописи проснулась внезапно, будто снизошло озарение. Почему она начала рисовать? Наверное, правильнее было бы поставить вопрос иначе: почему она не могла не рисовать?
– Думаю, это способ самовыражения. Хочется выплеснуть свои эмоции, впечатления на белый холст, а там они сами собой трансформируются в яркие мазки…
Натали явно ждёт моей оценки. Я не искусствовед, и мне трудно судить об эстетической ценности её картин. Но в них, как и в названиях, доминирует поэтическое начало. Да и белое полотно так сродни чистому бумажному листу.
Из детской, заслышав разговор, выглянули две симпатичные девчушки. Сёстры-погодки – Софи и Сесиль. Обычные швейцарские девочки, ходят в начальную школу, ухаживают за домашними хомячками, рисуют принцесс и играют в куклы. И не подозревают, какая мощная сень родового древа хранит их…
В доме родной язык французский. Жаль, что ни сама Натали, ни её дочери, ни сёстры, ни брат не владеют русским. В отличие от отца и бабушки Натали. Бабушку Ольгу она помнит хорошо, ведь, когда та умерла, девочке шёл двенадцатый год. В детской памяти бабушка осталась строгой, властной, но и справедливой. Запомнилось, что та читала Пушкина в оригинале, а его поэтические шедевры знала наизусть. Отдавала предпочтение «Борису Годунову» и «Медному всаднику».
Остались о ней старые журнальные публикации: графиня Ольга Лорис-Меликова, «стройная, элегантная красивая… Говорит по-русски с лёгким акцентом, тогда как её муж – без акцента». Владела несколькими языками: немецким, английским, испанским и французским. В памяти Ольги Георгиевны хранился светлый образ уже её бабушки, графини Наталии фон Меренберг: «Она очень любила нас, внуков, и мы её любили».
Сёстры Софи и Сесиль. Маур. Фотография Л.А. Черкашиной. 2005 г.
…Позже, в юности о необычном фамильном древе рассказал Натали отец: Георг-младший, сын Георга фон Меренберга и Светлейшей княжны Ольги Юрьевской, даст начало «немецкой» ветви, а его сестра Ольга – «швейцарской». Полное имя девочки звучало так Ольга-Екатерина-Адда фон Меренберг (Ольга – в честь матери, Екатерина – конечно же, в память бабушки, Светлейшей княгини Юрьевской), и приходилась она внучкой русскому царю и правнучкой великому поэту. Собственно, каждому последующему поколению прибавлялась почётная приставка «пра».
Долгое время Ольга жила с графиней Александрой фон Меренберг (в замужестве де Элиа), внучкой поэта, в Аргентине. У тётушки Александры после смерти супруга-дипломата остались обширное поместье под Буэнос-Айресом и особняк в аргентинской столице, негласно именованный «Русским домом» («La Casa Rusa»). Верно, потому, что Александра Николаевна поддерживала русские традиции, заведённые в родительской семье.
Умирая, богатая тётушка завещала всё своё состояние любимой племяннице Ольге. Кроме, казалось, ничего не значившей единственной рукописи. Её-то она и отослала брату Георгу в послевоенную Германию.
«Диктатор сердца» и его потомки
В ноябре 1923-го графиня Ольга фон Меренберг венчалась с графом Михаилом Лорис-Меликовым. Свадьба была необычная, ведь узы брака соединили внучку Александра II и внука ближайшего сподвижника Его Величества, министра внутренних дел, начальника Верховной распорядительной комиссии, готовившей проект конституции! Благородная армянская фамилия Лорис-Меликовых вплелась в фамильное древо Пушкиных-Романовых-Гончаровых.
Родной дедушка супруга Ольги и полный его тёзка – граф Михаил Тариэлович Лорис-Меликов, российский военачальник и государственный деятель. Имел звание генерала от кавалерии и генерал-адъютанта.
Родился в Тифлисе 19 октября (в пушкинский день лицея!) 1824 года в знатной армянской семье. Учился в Москве, в Лазаревском институте восточных языков, затем в Петербурге, в Николаевском кавалерийском училище. Там, в Северной столице, судьба свела Михаила Лорис-Меликова с поэтом Некрасовым, молодые люди даже вместе снимали одну квартиру.
Затем – служба в лейб-гвардии Гродненском гусарском полку, а позже, когда завязались стычки с горцами на Кавказе, поручик Михаил Лорис-Меликов не остался в стороне и подал начальству рапорт о переводе в родные края.
Орден Святой Анны 4-й степени и золотая сабля с надписью «За храбрость» – так были оценены мужество и боевая смётка молодого офицера.
Граф Михаил Лорис-Меликов. Гравюра. 1882 г.
Михаил Лорис-Меликов хоть и состоял в свите при главнокомандующем графе Николае Муравьёве, но от боевых действий не уклонялся. Когда русскими войсками взята была грозная крепость турок Карс, Лорис-Меликов возглавил Карскую область, приобретя, как утверждали современники, «расположение обывателей своим благоразумным управлением».
И как тут не вспомнить, что и Пушкин во время другой войны побывал в той турецкой твердыне, впервые павшей под натиском русских солдат, о чём и поведал читателям в своём «Путешествии в Арзрум». Достигнув желанной цели и взирая на грозную крепость, подобно орлиному гнезду укрепившуюся в отвесных скалах, он был поражён, как русские «могли овладеть Карсом»!
Да и невесту, прекрасную Натали, поэт подчас величал «Карсом», полушутя намекая на её неприступность, подобную славной турецкой цитадели. Да и не он один. Вот соперница Натали Катенька Ушакова не без иронии делится московскими новостями: «Карс день со дня хорошеет, равномерно, как и окружающие её крепости, жаль только, что до сих пор никто не берёт штурмом, – …недостаток пушек и пороху».
Но в том прозвище для Пушкина заключалась и надежда – ведь крепость несколько раз бралась русскими войсками, а при жизни поэта – в 1828 году. Любопытный исторический факт: в России выбита была медаль «На взятие Карса»!
Однако, по условиям Парижского мира 1856 года, взятую неимоверно высокой ценой крепость Карс вновь возвратили туркам. Сам же Лорис-Меликов, уже генерал-майор, продолжил службу на Кавказе, закладывая всё новые крепости – бастионы южных границ России. Затем последовали и другие назначения – так одно время он был губернатором в Харькове.
Но вот февральским вечером 1880 года тишину дворцовых покоев Зимнего разорвал мощный взрыв – свершилось ещё одно покушение на императора Александра II. Небезызвестный Степан Халтурин, устроившись во дворец плотником, тайно и понемногу приносил с собой взрывчатку. И когда динамита накопилось в изрядном количестве, соорудил под дворцовой столовой, в цокольном этаже дворца, бомбу. От сундука с динамитом, где был установлен капсюль с гремучей смесью, Халтурин провёл запальный шнур, а сам спешно покинул Зимний.
Государь и августейшая семья обычно ужинали в шесть часов вечера. Именно в этот час, по расчётам верхушки «Народной воли», и должен был прогреметь взрыв. Лишь чудо спасло тогда Александра: он встретил прибывших гостей – принцев Александра Баттенбергского и Александра Гессенского – и слегка задержался с ними в Фельдмаршальском зале. Затем вместе с гостями нанёс визит больной императрице Марии Александровне, пребывавшей в своих апартаментах. На пороге комнаты охраны, перед самой столовой, император застыл, услышав сильнейший шум.
Чудовищной силы взрыв, не причинив вреда Государю, унёс жизни нёсших караульную службу солдат лейб-гвардии Финляндского полка, одиннадцати героев недавней победоносной Русско-турецкой войны. Получили увечья и более пятидесяти дворцовых служащих. Как вспоминал принц Александр Гессенский: «Пол поднялся словно под влиянием землетрясения, газ в галерее погас, наступила совершенная темнота, а в воздухе распространился невыносимый запах пороха или динамита. В обеденном зале – прямо на накрытый стол – рухнула люстра».
Другой очевидец трагедии свидетельствовал: «Вид пострадавших представлял ужасную картину. Среди массы обломков и мусора валялись окровавленные части тел. Нужны были усилия многих людей, чтобы извлечь несчастных из-под обломков. Глухие стоны изувеченных и крики их о помощи производили раздирающее душу впечатление».
…В церкви Зимнего дворца отслужили панихиду по невинно убиенным солдатам. Тогда, обращаясь к офицерам полка, Государь произнёс: «Благодарю вас, финляндцы… Вы, как всегда, с честью исполнили свой долг. Я не забуду оставшихся в живых и обеспечу семейства несчастных жертв». Осиротевшие семьи гвардейцев именным указом императора были «зачислены на вечный пансион», сам же Государь, не устрашившись возможного нового покушения, отдал последний долг погибшим солдатам на Смоленском кладбище.
Глядя на долгий скорбный ряд гробов, Александр II, будто в задумчивости обронил: «Кажется, что мы ещё на войне, там, в окопах под Плевной». Не забыл Государь навестить и ободрить всех раненых в тот злосчастный день…
Итак, из Харькова генерал-губернатор Лорис-Меликов был срочно вызван в Петербург – с терроризмом надлежало бороться опытным и знающим людям. В том же феврале он назначен главным начальником Верховной распорядительной комиссии, а затем – и Третьего отделения. И тогда же на графа было совершено покушение: в него при выходе из кареты почти в упор разрядил свой револьвер некий господин Млодецкий. По счастью, пуля пробила лишь пальто Лорис-Меликова, не причинив его владельцу ранения. Террорист тотчас был пойман и вскоре казнён.
В великосветских гостиных Лорис-Меликов вдруг стал самой обсуждаемой личностью: у графа, словно ворвавшегося с кавказских вершин в петербургский салонный мир, явились свои недоброжелатели. Так, графиня Клейнмихель весьма иронично обрисовала его облик: «И любезный, и грубоватый в одно и то же время, не лишённый хитрости, он умел по отношению мужчин и женщин, чтобы им понравиться, применять приёмы, всегда имевшие успех. Будучи человеком без эрудиции, Лорис-Меликов умел это прекрасно скрывать. Начиная разговор на политическую или литературную тему, он вдруг сразу умолкал, предоставляя говорить другим, а сам лишь зло усмехался, чтобы показать, что в нём заключён целый мир познаний. В клубах, в салонах только и было разговору, что о прекрасном армянине».
Но знаменитый юрист и судебный оратор Анатолий Фёдорович Кони был иного мнения: «Человек воспитанный и изящный в своей внешности, Лорис был очень деликатен в отношениях, умея оказывать самое любезное, но не назойливое гостеприимство <…> Я ни разу не слышал Лорис-Меликова, говорящим о чём-либо равнодушно или просто для того, чтобы что-нибудь сказать. <…> Сам сознавая недостаточное знакомство с теорией государственного управления и устройства, он начал учиться этому, уже сойдя с широкой правительственной арены <…> Надо заметить, что он был одарён чрезвычайной понятливостью, так, что с двух-трёх слов схватывал существо вопроса и затем уж твёрдо владел им».
С почтением относился к Лорис-Меликову и великий провидец Фёдор Достоевский: «Сохрани Бог, если повернут на старую дорогу. Да вы скажите мне <…> хорошими ли людьми окружит себя Лорис, хороших ли людей пошлёт он в провинции? Ведь это ужасно важно <…> Да знает ли он, отчего всё это происходит, твёрдо ли знает он причины? Ведь у нас всё злодеев хотят видеть <…> Я ему желаю всякого добра, всякого успеха».
Лорис-Меликову надлежало распознать истоки терроризма как уродливого политического явления, дабы с корнем вырвать его из русской жизни. Посланные им во все уголки империи сенатские ревизии пришли к единому выводу: причина недовольства общества – незавершённость великих реформ. Министр твёрдо знал: нужно срочно усилить борьбу с этой всемирной ересью, посему – создать заграничную агентуру в излюбленных террористами странах: Швейцарии, Германии, Франции. Вот откуда плелись поистине «адские сети»!
В своих репортажах газетчики не без иронии называли Лорис-Меликова «диктатором сердца». Намекали ли они на близкие дружеские отношения министра с российским самодержцем? Или обыгрывали несовместимость этих двух понятий – «диктат» и «душевность»?
Граф, как министр внутренних дел, был наделён чрезвычайными полномочиями, и в планы его входило законодательно преобразовать Россию. Мыслилось создать некий прообраз будущей думы, для чего обдумывались им положения новой конституции, известной в истории как «Конституция Лорис-Меликова». К слову, её положения были одобрены Александром II, саму же «Конституцию» предполагалось рассмотреть на заседании Совета министров 4 марта 1881 года…
Взрыв в Зимнем дворце в феврале 1880 года. Гравюра.
Но первый мартовский день смешал все карты… Один из современников, встретив в коридоре Зимнего Лорис-Меликова, бледного, изнурённого, поражённого страшной вестью, назвал графа «роковой исторической фигурой».
Новый Государь, потрясённый гибелью отца, не утвердил «Конституцию Лорис-Меликова» – напротив, в апреле того года обнародовал манифест «О незыблемости самодержавия». Для графа это явилось крахом всех его политических замыслов, и он принял единственно возможное для себя решение – подать в отставку. И покинуть границы империи. Первое время неудачник-реформатор Лорис-Меликов обосновался в немецком Висбадене. Правда, лечение застарелых болезней целебными водами советовали ему медицинские светила. Предписывали графу и жить в тёплом климате.
Из Висбадена он делится дальнейшими планами с одним петербургским знакомым: «Тяжёлая болезнь, вынесенная мною прошлой зимой, даёт себя чувствовать ещё и теперь; силы восстанавливаются медленно, и малейшая неосторожность снова укладывает меня в постель. Какой изберу пункт для зимнего пребывания, я ещё не решил… Полагаю, однако, что водворюсь в одном из трёх городов: Ментоне, Ницце или Меране». Однако, вняв советам доктора Сергея Боткина, Михаил Тариэлович обосновался с осени 1885-го в Ницце.
Скрашивала тяготы эмигрантской жизни графа лишь верная супруга – Нина Ивановна, в девичестве именовавшаяся княжной Аргутинской-Долгоруковой. Один из её славных предков, армянский патриарх Иосиф Аргутинский, оказал некогда России на Кавказе большие услуги, за что и был возведён в княжеское достоинство и правом именоваться двойной фамилией: Аргутинским-Долгоруковым.
Ну, а самого опального министра одолевали хвори. Своими бедами он делился лишь с лечащим доктором: «Прогулки совершаю, хотя и не ежедневно: за два с половиной месяца пребывания в Ницце катался всего тридцать раз. Маловато. Зато пешком я не могу сделать и пяти шагов; до такой степени одолевает одышка. На этом заканчиваю рапорт о состоянии моего здоровья».
Лихорадка и кашель медленно вершили своё чёрное дело… Лорис-Меликов не очень-то и жаловал медицинских светил, правда, встревоженная супруга настояла на консультации немца-врача, лейб-медика самого вюртембергского короля. Известно, что тогда, буквально за часы до кончины, граф противился дальнейшему осмотру. «Не сегодня, любезный доктор, – чуть слышно проговорил он, – а завтра, если только буду жив; если же нет…» При тех словах Михаил Тариэлович лишь пожал плечами.
Земной путь Лорис-Меликова будто прочерчен от Тифлиса до Ниццы. Там, на Лазурном Берегу Средиземноморья, в декабре 1888-го промелькнули его последние дни…
На кончину Лорис-Меликова отозвался русский златоуст Кони: «Искусный военачальник и тактичный местный администратор на Кавказе и Терской области, он был внезапно выдвинут судьбою на самый видный пост в России, облечён чрезвычайною властью, сосредоточил на себе понимание всего мира и, пролетев как метеор, умер, сопровождаемый злобным шипением многочисленных врагов и сердечной скорбью горстки друзей».
Хочется думать, что в Ницце граф не единожды встречался с вдовой обожаемого им императора, Светлейшей княгиней Екатериной Юрьевской, бывал у неё в гостях на вилле «Георг», вспоминая минувшие дни, былую сильную Россию, Россию Александра II. Но вряд ли оба они – и граф Лорис-Меликов, и вдова императора – могли и помыслить о грядущем близком родстве!
…Александр Михайлович Лорис-Меликов, отец Натали, – единственный сын графской четы. «Правда, – сетует Натали, – фамилия Лорис-Меликовых в Швейцарии на грани исчезновения. Её унаследовал лишь брат Михаил». Две её сестры, Анна и Доминика, вышли замуж и сменили фамилию. И дочери Натали, как то и принято во всем мире, носят фамилию отца.
Иоганн Диербах (Dierbach), супруг Натали, встретил меня приветливо, будто добрую давнишнюю знакомую.
«Он добродушен, у него великолепный характер, с ним легко и просто, – признаётся Натали. – У Иоганна непростая родословная: наполовину он швед, наполовину – немец. На летние каникулы мы с детьми обычно едем в Швецию навестить наших родственников. А вот в России дочери ещё не были».
Самой Натали довелось побывать на исторической родине лишь единожды – в Санкт-Петербург её пригласила двоюродная тётушка, Клотильда фон Ринтелен из Висбадена. Тётушка часто приезжает в Россию вместе с Николасом, средним из трёх своих сыновей.
На память о первой встрече с Петербургом остались фотографии в альбоме Натали, запечатлевшие счастливые и удивительные мгновения жизни…
Разговор зашёл о пушкинских местах в России, и, разумеется, о Полотняном Заводе. Верно, мой эмоциональный рассказ о старинной гончаровской усадьбе пробудил давнее потаённое желание Натали увидеть её, и она тотчас стала строить планы предстоящей поездки.
Натали знала, что вскоре князь Георг Юрьевский собирается в Москву. Ей тоже хотелось бы побывать в российской столице, но ещё больше – в фамильном калужском имении. С таким трудно произносимым на французском названием – «По-лот-ня-ный За-вод».
Лицеист Лорис-Меликов
Мне довелось встретиться и с другой наследницей графского рода Лорис-Меликовых, старшей сестрой Натали – Доминикой. Познакомились мы в Царском Селе в славный день 19 октября, в двухсотлетний юбилей Лицея. Для Доминики это праздник особый, ведь в её роду двое лицеистов: Александр Пушкин и Михаил Лорис-Меликов. Самого первого и самого последнего выпусков – 1817 года и 1917-го!
Благослови, ликующая муза,
Благослови: да здравствует лицей!
Мельчайшие подробности заветного дня сберегла память лицеиста Ивана Пущина: «Настало наконец 19-ое октября, день, назначенный для открытия Лицея… Когда всё общество собралось, министр пригласил Государя. Император Александр явился в сопровождении обеих императриц, великого князя Константина Павловича и великой княгини Анны Павловны. Приветствовав всё собрание, царская фамилия заняла кресла в первом ряду…
Царскосельский лицей. Рисунок Пушкина на черновой рукописи «Евгения Онегина».
После речей стали нас вызывать по списку; каждый, выходя перед столом, кланялся императору, который очень благосклонно вглядывался в нас и отвечал терпеливо на неловкие наши поклоны…»
Названо было и имя Александра Пушкина – перед царём предстал «живой мальчик, курчавый и быстроглазый». В программе автобиографических записок поэт обозначит памятный для него октябрьский день всего тремя словами: «Лицей. Открытие. Государь». Список воспитанников лицея утвердил сам император Александр I.
Ура, наш царь! так выпьем за царя.
Он человек! им властвует мгновенье.
Он раб молвы, сомнений и страстей;
Простим ему неправое гоненье:
Он взял Париж, он основал Лицей.
Присутствовал император и на торжественном выпускном акте в лицее в июне 1817 года, в том же парадном Большом зале.
Вот как вспоминал о том Иван Пущин: «Всех нас, по старшинству выпуска, представляли императору, с объявлением чинов и наград. Государь заключил акт кратким отеческим наставлением воспитанникам и изъявлением благодарности директору и всему штату Лицея.
Тут пропета была нашим хором лицейская прощальная песнь: слова Дельвига, музыка Теппера, который сам дирижировал хором. Государь и его не забыл при общих наградах.
Он был тронут и поэзией и музыкой… Простился с нами с обычной приветливостью…»
Прозвучала и «Молитва русских», написанная годом ранее по предложению Энгельгардта, директора лицея. К стихам Василия Жуковского Пушкин приписал и свои строки:
…Глас умиления,
Благодарения,
Сердца стремления —
Вот наша дань.
С годами «Молитва русских» обратилась лицейским гимном и по традиции исполнялась воспитанниками всех курсов лицея в славный октябрьский день, а бюст Александра I украшался венками из живых цветов.
Вы помните: когда возник Лицей,
Как царь для нас открыл чертог царицын,
И мы пришли. И встретил нас Куницын
Приветствием меж царственных гостей…
Виделось в том нечто мистическое: 19 октября 2011 года, ровно через два столетия – день в день! – император Александр I вновь явился в стенах парадного лицейского зала, помнящих его, полного благих помыслов молодого самодержца, и кудрявого лицеиста с вдохновенно вскинутой вверх рукой… Это был мраморный бюст, доставленный из Франции потомком одного из выпускников славного лицея. На память приходят монаршие слова: «Истинные заслуги никогда не умирают, но, живя в признательности всеобщей, переходят из рода в род».
Графиня Доминика Лорис-Меликова с фотографией юного лицеиста Михаила в пушкинской «келье». Фотография автора. 2011 г.
…Так получилось, что в самый разгар торжеств мы вместе с Доминикой Лорис-Меликовой оказались совсем одни, рядом с лицейской «кельей» отрока Пушкина. Разрешения спрашивать было не у кого, и Доминика, не раздумывая, «нырнула» под музейную ленту. Она долго стояла в крошечной комнатке с узенькой кроватью и старинной конторкой, прижимая к груди фотографию юного графа Михаила. Обожаемого ею дедушки, чьи младые годы прошли «под сенью дружных муз», в царскосельских садах, воспетых поэтом.
Куда бы нас ни бросила судьбина
И счастие куда б ни повело,
Всё те же мы: нам целый мир чужбина;
Отечество нам Царское Село.
Ведь и родился Михаил в Царском Селе, любимом и Пушкиным, и Александром II! Ставшем для него поистине отечеством, да и знакомые поэтические строки звучали, будто обращённые к нему, лицеисту Лорис-Меликову, незнаемому Александром Сергеевичем однокашнику. И в будущем – прародителю «швейцарской ветви» его фамильного древа!