«„Благородная Бухара“, „Бухара-эль-Шериф“, производит – с первого взгляда на нее впечатление далеко не благородное. Прежде всего нужно сказать, что Бухара даже вовсе не город, в том смысле, в котором мы привыкли понимать это слово. Бухара скорее громадный кишлак. Кишлак такой же глиняный, такой же грязный, как все кишлаки и аулы Туркестана и Закаспийского края.
Бесконечные узенькие переулки вьются между бесконечными глиняными стенками, – по-туземному, „дувалами“, – изредка только прерываемыми воротами, калитками дворов, да сплошными кубами таких же глиняных, таких же слепых домов без окон и без дверей, едешь словно по дну глубокого крепостного рва, из которого никуда нет выхода. Дувалы большею частью аршина в 3, 4 и даже 5 вышины. Они загораживают глазу всякую перспективу, и знойный воздух стоит в них недвижимо. В настоящих деревенских кишлаках за дувалами по крайней мере тень деревьев, благоухание садов; но в самой Бухаре ничего, кроме глины и глиняной пыли. Иногда только разнообразит это унылое однообразие сплошных глиняных улиц какая-нибудь деревянная ставенка, наивно исцарапанная бесхитростным узором, или грубо выточенные деревянные колонки крытой террасы. Впрочем, сами дувалы тоже не без украшений: одни полосатые, другие расчерчены клетками, третьи в каких-нибудь завитушках; но все это та же серая глина, размокающая на дожде, растрескивающаяся на солнце. Для крепости этих зыбких стен они кладутся не отвесно, а суживаясь кверху, так, что основа стены много толще ее гребня; кроме того, стена обыкновенно подпирается круглыми столбами своего рода, тоже, конечно, из глины, и тоже снизу толще, чем вверху. Оттого же и глиняные дома бухарцев имеют форму тупых пирамид, напоминающих пилоны древних египетских храмов; их стены по необходимости должны суживаться по мере подъема, чтобы не обвалиться при первом хорошем толчке или первом зимнем ливне.
Все это очень характерно и в глазах художника даже живописно, особенно в обстановке нагруженных верблюдов, скрипящих арб, азиатских нарядов, азиатских физиономий. Но вместе с тем и порядочно надоедает, когда целые часы приходится путешествовать в этом глиняном царстве».
А вот интерес фотографа к мечетям как к зримому проявлению восточного колорита Е. Л. Марков вполне оправдывает:
«Мечетям „Священной Бухары“ числа нет; во всяком случае, я думаю, их больше, чем сорок сороков, которыми гордится матушка-Москва. Но большинство этих мусульманских молелен также бесхитростно просты, как дома и улицы бухарской столицы. Несколько деревянных столбиков подпирают тенистый навес террасы, приподнятой над улицей, а в глубине этой террасы пара или две стрельчатых окошек с каменными резными переплетами да дверочка в скромную полутемную молельню, увенчанную на середине крыши маленьким полумесяцем. На наружном углу террасы обыкновенно ютится какой-нибудь сквозной минаретик наивной и характерной формы в виде фонарика на ножках, тоже словно слепленный и выпеченный из глинки, хотя, вероятно, он только смазан глиною по кирпичу. Передний фасад мечети, затененный галереею, так же как точеные столбики и потолок самой галереи, часто бывают прекрасно расписаны наивно-яркими красками и типическими узорами азиатского вкуса. Около мечети всегда почти старые огромные деревья, и в тени их всегда какой-нибудь бассейн или маленький прудок. Там обыкновенно собирается весь праздный восточный люд. Кто моется в прудке, кто наливает водою высокие узкогорлые кувшины, кто полощет белье, а большая часть кейфует в тени шелковиц и орехов, в ожидании призыва азанчи на молитву. На ступеньках каменной крутой лесенки, что поднимается на террасу мечети, и под навесом террасы, в ее полутемной глубине, тоже сидят молчаливые, суровые старики в громоздких чалмах, в широких, пестрых халатах, – все, должно быть, благочестивые хаджи и ученые улемы священного города.
Оттого такие уголки в высшей степени живописны и интересны для художника».
Во время второй поездки в 1911 году Прокудину-Горскому удалось сделать новую серию фотографий, в которую вошел весьма удачный портрет эмира Бухары. По свидетельству Е. Л. Маркова, встреча с властителем имела определенные тонкости:
«Русские могут довольно легко добиться аудиенции у эмира через нашего дипломатического агента; до последнего времени это было стеснительно потому, что эмир считал своею обязанностью одарять всякого посетителя одеждами, коврами, седлами и т. п. подарками. Но благодаря настояниям г. Лессара, этот азиатский обычай теперь прекратился, и эмир посылает дары только таким высоко официальным лицам, как генерал-губернатор, и ему подобным, имеющим право отдаривать его взаимно. Простые же смертные удостаиваются только чести посмотреть на него, покушать у него пилаву, или выпить чашку чаю».
Самому путешественнику не удалось встретиться с эмиром, поэтому он ограничился созерцанием городской резиденции повелителя:
«Внешний вид Арка гораздо более напомнил мне плохо содержимый тюремный замок, чем дворец роскошного повелителя правоверных. Да и он в буквальном смысле часто служил темницей, и многие не раз выходили из него только затем, чтобы быть сейчас же зарезану на камнях Регистана, как барану на бойне…
На старых воротных башнях этого мрачного вертепа кровожадных деспотов, словно в насмешку над ними, белые длинноногие аисты свили свои мирные гнезда и торчат там целыми часами на одной ноге, среди черных копен хворосту, воткнув в пушистую грудь красивые носы свои, погруженные в благочестивое самосозерцание, будто индусские факиры.
И куда здесь ни оглянись, на каждом минарете, на каждом куполе больших медресе и мечетей, – гнездятся эти удивительные белые птицы, – „ляг-ляг“, как их называют туземцы. Их неподвижные изваяния вырезаются высоко на синем фоне неба, словно какие-то живые гербы, неизбежно венчающие каждое публичное здание Бухары…
Это неподходящее сочетание эмблемы мира и домовитости с варварскими нравами и обычаями Бухары немало озадачивает с первого раза путешественника. Но в характере восточного человека часто встречаешь такую непереваримую противоположность вкусов, что благоговейное почитание бесполезной птицы без труда может вязаться в нем с самою жестокосердою бесчувственностью относительно своего брата-человека. Недаром любимый герой и высочайший идеал царя, в глазах народов Центральной Азии, – Тимур-Ленг, – умел в одно и то же время и без жалости проливать реки неповинной крови и наслаждаться трогательными нравоучительными беседами своих благочестивых имамов.
Аист считается в Бухаре священною птицей, и никто, под страхом казни, не смеет поднять на нее руку. Аисты беспрепятственно опустошают плантации риса и проса бухарцев, важно гуляя по ним, как мы потом не раз видели, будто по собственному своему птичнику. Они так привыкли к безопасности и к почету, везде их окружающему, что без малейшего стеснения маршируют на своих долговязых ходулях вслед за сеющим пахарем, выклевывая зерна чуть не из его рук… Они, должно быть, искренно уверены, что все эти заботливые посевы, и все эти тяжкие работы производятся раболепным человечеством исключительно для них, для аистов.
Хивинцы, ближайшие соседи Бухары – привыкли наслаждаться в своем городе множеством прекрасных соловьев, мало знакомых бухарцам, – и совсем не имея у себя аистов, говорят в насмешку: „Ваши соловьиные песни – это стук клюва аиста по крыше ваших домов“.
Около дворца бухарского повелителя, впрочем, не одни эмблемы любви и мира, не одни аисты, терзающие свою собственную грудь ради птенцов своих, не одни храмы молитвы и богословского изучения.
Целый арсенал пушек приютился в неказистых низеньких сараях как раз против замка. Это очень кстати, потому что история всех этих бухарских, хивинских, кокандских и иных прочих здешних ханов весьма красноречиво убеждает, что крепкие ворота, высокие стены, да и метко наведенные пушки и ружья – составляют для этих владык-грабителей, владык-злодеев, гораздо более верное средство править возлюбленным народом своим и выжимать из него все, что можно выжать, чем несколько сомнительная привязанность к ним этого народа».
У входа в Шах-Зинде. Самарканд. 1906–1912 гг.
Шелковое производство. Самарканд. 1906–1912 гг.
Посетил Е. Л. Марков и одну из загородных резиденций эмира, при описании которой не смог удержаться от язвительных комментариев:
«Чтобы добраться до Ширбудуна, летнего местопребывания эмир-эль-муменина, нужно проехать из конца в конец всю необъятную Бухару. Ширбудун уже не в городе, а в трех верстах от него. Нужны были особые сношения нашего дипломатического агента с теми, кому это ведать надлежит, чтобы получить дозволение на осмотр дворца. Опять те же нескончаемые улицы слепых домов и глиняных дувалов, похожих друг на друга, как ржаные копны на десятине, опять те же мечети с глиняными фонариками и точеными колонками, те же стоячие прудки под тенью шелковиц, те же шумные и пестрые базары с своими верблюдами, ослами, арбами, чалмами и халатами. <…>
Снаружи Ширбудун тоже немножко смотрит укрепленным замком и тюремным острогом. Сразу видно, что никакого наивного доверия между грозным владыкой и его верноподданными тут не полагается, и что он чувствует себя в безопасности только за крепко-окованными воротами на замке, охраняемыми хорошо вооруженною стражей. Но стоит только переступить за ворота дворца, как картина вдруг разом переменяется. Веселая и яркая пестрота красок охватывает вас со всех сторон. Дворики, окруженные зданиями дворцов и широкими крытыми галереями их, просто смеются на солнышке. Каждый фасад, каждый вход внутрь дворца – затейливая плетеница самых красивых и оригинальных узоров; по ярко-зеленому, по ярко-голубому, по ярко-красному фону расписаны светлыми красками хотя грубоватые, но зато характерные арабески; белые узорчатые колонки из гипса эффектно вырезаются своими выпуклыми формами на этом разноцветном поле.
Тенистые сады дышат тихою прохладой и нежным ароматом среди многочисленных двориков Шир-Будуна. В одном из дворов широкая решетчатая галерея, вся завешанная сверху тяжелыми гроздьями еще не поспевшего винограда. Дворец вообще довольно прост, и вся роскошь его сосредоточивается на отделке фасадов и входов.