жду договаривающимися сторонами; статья 12-я заключительная, касалась обоюдного обязательства хранить свято и ненарушимо подписанный трактат.
Тому же послу генерал фон-Кауфман вручил письмо к эмиру, которого уведомлял о своем назначении и о желании поддерживать мирные отношения с соседями, но при этом счел необходимым прибавить следующее: «война противна моему Государю, но она, по воле Его, неизбежна, если соседи не соблюдают святости договоров и неприкосновенности границ и несправедливо поступают с Его подданными. Недавнее прошлое да послужит тому примером и да удержит оно каждого от вражды с Россиею». Вместе с письмом, послу была вручена копия с Высочайше дарованного генерал-адъютанту фон- Кауфману (в 17 день июля 1867 г.) полномочия: к решению всяких политических, пограничных и торговых дел, к отправлению в соседния владения доверенных лиц и к подписанию трактатов. Так как посол отправился в сентябре, то можно было рассчитывать, что ответ эмира поспеет в Ташкент к концу октября; в этом смысле было и писано эмиру. На деле это однакоже не оправдалось. Прибыв в Ташкент 7 ноября, генерал фон-Кауфман не нашел там бухарского посла, а между тем, с передовой линии были получаемы тревожные известия о наводнении окрестностей шайками разбойников, организованными пограничными беками. В начале сентября одною из таких шаек были захвачены артиллерии поручик Служенко и три солдата, отделившиеся от оказии на пути из Чиназа к Джизаку. Офицер этот, разными истязаниями и угрозами смерти, вынужден был принять мусульманство и обучать войска эмира. В декабре 1867 года прибыл наконец, бухарский посол с письмом эмира, в котором, между прочим, было написано: «посланные, с поверенным мирахуром Мусабеком, условия получены; предложения, ему высказанные, доставлены. Все эти предложения соответствуют дружбе. Посылаю вышеназванного (Мусабека) с надеждою, что он доставит ответ; посылаю также и условия». Условий однако же никаких доставлено не было. Приписывая это обстоятельство какому-нибудь недоразумению, генерал губернатор написал эмиру новое письмо, от 19 декабря, и просил ратификовать мирные условия, а поручика Служенко и трех солдат выдать немедленно. Однакоже с первого слова переговоров с послом, видно было, что эмир далеко не так чистосердечно желает мира, как того, казалось, требовали бы его собственные интересы; очевидно было, что бухарцы нарочно затягивают дело, точно с намерением выиграть время для более успешной борьбы с нами. Посол не высказывал никаких желаний, не возражал ни на какие требования и соглашался со всем, что ему ни говорили; но во всех его словах просвечивалось то пассивное противодействие, о которое могли разбиться самые лучшие намерения. Не смотря на полную свободу, предоставленную послу в его сношениях, он предпочитал посылать своих курьеров тайно, выбирая для этого темные ночи. 2 марта 1868 года получено было письмо от Кушбеги, извещавшего об освобождении Служенко и его товарищей по несчастию. Что касается до мирных условий, то о них был дан уклончивый и темный ответ, нисколько не разяснивший положения дел и наших отношений. Желая во чтобы то ни стало, поддержать мир с соседями и сделав уже распоряжение об отъезде своем в С.-Петербург, генерал-губернатор отпустил посла, надеясь, что, под влиянием примера коканского хана, заключившего уже с нами торговый трактат, он доведет до конца свою миссию. В письме к эмиру, пришлось разъяснить ему порядок и значение обмена, утвержденных подписями и печатями трактатов, потому что все предъидущие действия эмира ясно доказывали, что он совершенно не знаком даже с первыми приемами общепринятых международных сношений.
С отъездом посла, положение дел не только не улучшилось, но на всей нашей границе с Бухарою появились еще более многочисленные шайки, грабившие наших подданных. Для прекращения разбоев отправлены были на передовую линию, шесть сотен казаков, а эмир был извещен о действительных причинах такой меры и предупрежден, что вдоль северного склона Нуратынских гор, то есть, вдоль наших границ и по нашей земле, пройдет отряд от Джизака до Ухума, для введения между новыми нашими поддаными должного порядка и нашего управления. Отряд имел кроме того целью выбор пункта для предполагавшегося укрепления. В Ухумском ущельи отряд наш был однакоже остановлен войсками катты-курганского и чилекского беков, которых и разбил, но не последовал на южный склон хребта и следовательно, не перешел границы.
Даже и это нападение не было поставлено в вину эмиру бухарскому, а приписано самоволию пограничных беков. На политику генерал-губернатора имело влияние, конечно, желание довершить в мире гражданскую реформу а также — намерение отравиться в Петербург, где оставалось его семейство. Отъезд этот назначен был 9 апреля.
Накануне этого числа получены были известия о провозглашении, вследствие интриг бухарского духовенства, священной войны газата — против русских, а также о сосредоточении бухарских войск у крепости Кермине и намерении начать военные действия тотчас после отъезда генерал-губернатора. Донесения лазутчиков о сношениях эмира с правителями Кашгара, Кокана, Авганистана и Хивы, с целью составления огромной мусульманской коалиции, сделали ясным — почему, в течении семи месяцев, эмир уклонялся от ратификации трактата и старался затянуть переговоры. Генерал-губернатор отложил свой отъезд, тем с большею решимостью, что экстренные донесения с Нарына и с передовой линии ясно указывали на связь, существовавшую между приготовлениями бухарского эмира и движением войск в Алтышаре, отразившемся беспорядками в кочевьях дикокаменных киргиз.
Наученный горьким опытом предшествовавших неудач, эмир, как видно, не решался выступить еще раз против русских, не заручившись прежде союзниками. Искательства бухарского посланника, Могамед-Фариссаха, у ост-индского правительства и турецкого султана не повели ни к чему. Что касается остальных членов предполагавшейся коалиции, то один только Худояр-Хан коканский отклонился от участия, под предлогом, что, в случае неудачи, Кокану первому прийдется разделываться, а в случае удачи, он всегда успеет примкнуть к союзу. Желание эмира еще раз попытать счастия и боязнь новых неудач положили печать нерешительности на все его сношения с нами и, в то же время, вынуждали его быть всегда наготове, что; в свою очередь, влекло за собою непосильные для истощенной казны эмира, расходы. Под предлогом сборов на защиту мусульманства против неверных, эмир сделал, в течении последней зимы (конец 1867 и начало 1868 годов), два чрезвычайных побора с купечества, в размере произвольно определенном для каждого купца. Затем, он привел в действие следующую операцию: теньга, соответствующая нашим 20 копейкам, ходила прежде в 64 чеки{7}; эмир велел скупить ее на рынках и в караван-сараях и затем объявил, что она будет приниматься в уплату податей по курсу 132 чек; но как серебро уже было изъято из обращения, то курс тенег поднялся до 200 чек и размен скопившегося в казначействе серебра по такому небывалому курсу принес эмиру порядочный доход, но за то вызвал ропот в народе, и без того терпевшем от дороговизны, застоя торговли и поборов со стороны беков на тот же ненасытный газат. К довершению всего, эмир наложил руку на доходы мулл — преподавателей в медрессе. Это вооружило против него духовенство, которое обвиняло его в употреблении собранных на войну сумм не по назначению и прямо требовало войны, которая, вследствие разных поборов, сделалась уже для эмира как-бы обязательною.
Поставленный в весьма затруднительное, если не безвыходное, положение, эмир все откладывал объявление войны от одного праздника до другого; но когда прошел спокойно и курбан-байрам — праздник в память жертвоприношения Авраама, напоминающий правоверным о необходимости жертвовать всем, когда того требует вера, — тогда духовенство, пользуясь отсутствием эмира (на богомольи у Богуедина в окрестностях Бухары) составил ривояд{8} о газате против русских. Эмир был объявлен неспособным править народом и, в особенности, вести войну, так как в битве под Ирджаром, в мае 1866 года, он сам подал пример бегства после первых же русских выстрелов. В Самарканде муллы до того безчинствовали, что командовавший тогда войсками, Осман (из беглых казаков) должен был принять крутые меры: высланы были войска, которые и прекратили беспорядок, положив на месте 62 человека. — Эмир, возвращаясь в Бухару, был встречен весьма недружелюбно шумною толпою, осыпавшею его упреками и угрозами. Это заставило его повернуть назад и укрыться в городи Гиж-Дуван, опустевшем при его приближении. Здесь он узнал о деле под Ухумом и о переходе к нам 286 авганцев Искандер Хана, с отбитыми им у нуратинского бека 2-мя орудиями. Из Гиж-Дувана эмир направился в Кермине и там наконец провозгласил газат. Роковой шаг был теперь сделан.
31-го апреля 1868 г. наш действующий отряд выступил из Яны-Кургана по дороге к Самарканду и с этого же времени началась усиленная корреспонденция с собравшимися в Самарканде беками и эмирами: гонец за гонцом являлись в отряд с различными обещаниями и просьбами, но без ожидаемого трактата. 1-го мая, когда авангард наш уже встретился с бухарцами, явился новый посол, объявивший, что он привез утвержденные эмиром условия мира; но условия оказались не те, которые были предложены нами, а другие, составленные бухарцами. Посол и в этот раз оправдывался недоразумением и обещал привезти подлинные условия чрез два дня, прося до тех пор приостановить военные действия. Генерал-губернатор согласился на эту просьбу, но с условием, чтобы неумолкавшая со стороны бухарцев, во все время переговоров, перестрелка была прекращена, и чтобы высоты по ту сторону Зеравшана, были оставлены неприятелем. Когда эти условия были переданы бухарскому главнокомандующему Шир-Али, то это повело только к усилению неприятельского огня, направленного преимущественно на указанное послом место расположения штаба. Мы приняли бой и разбили бухарцев на голову.