дважды говорит, что он человек честный. Он предлагает Раскольникову самому рассудить, насколько он «низкий человек» и насколько «честный», и в момент, когда он это говорит, так и кажется, будто он заморгал, прослезившись от собственной искренности. Образ Порфирия можно понять, только когда поймешь, насколько его Слово искренне в момент, когда оно выглядит подозрительно неискренне. Раскольников фантазер, но и в работе Порфирия воображение играет неменьшую роль, о чем он сам говорит: «Изо ста кроликов никогда не составится лошадь, изо ста подозрений никогда не составится доказательства… да ведь это только благоразумие-с, а со страстями-то, со страстями попробуйте справиться, потому что и следователь человек-с».
Когда разговор заходит о Порфирии-сыщике, сразу следует принять во внимание «математический», по выражению Раскольникова, факт, что у Порфирия нет и не предвидится никаких конкретных доказательств вины Раскольникова. Поэтому действие разворачивается в области той самой психологии, которая есть, по утверждению Порфирия, палка о двух концах. Но роли героев не равны: в то время как Порфирий читает Раскольникова как по нотам («раздражительны вы уж очень, Родион Романыч от природы-с; даже уж слишком-с, при всех своих других основных свойствах вашего характера и сердца, которые я льщу себя надеждой, что отчасти постиг-с»), для Раскольникова Порфирий остается полной энигмой («Да вы кто такой… вы-то что за пророк?.. С высоты какого это спокойствия величавого вы мне премудрствующие пророчества изрекаете?»).
Раскольников глубоко ошибается, Порфирий вовсе не «величаво» спокоен – ни как следователь, ни как идеолог. В качестве следователя он пришел с целью запугать Раскольникова и уговорить его «учинить явку с повинною» именно потому, что у него нет уверенности в исходе дела. Он признает откровенно: «Это вам будет бесчисленно выгодней… да и мне тоже выгодней, – потому что с плеч долой». Сначала он говорит, что ему невыгодно брать под арест Раскольникова, потому что «ведь все это покамест мои мечты-с. Да и что я вас на покой-то туда посажу?», а через минуту-две угрожает: «…не совсем словам верьте; может, и не совсем будет на покой!.. а засади я вас в тюремный-то замок – ну месяц, ну два, ну три посидите, а там вдруг и, помяните мое слово, сами и явитесь, да еще как, пожалуй, самому себе неожиданно…» Но в том или ином случае Порфирий не уверен и только предполагает (и пытается уговорить в этом Раскольникова), что тот не выдержит заключения и повинится. Обвинять Порфирия-следователя в том, что он неискренен, имея в виду свою профессиональную выгоду, нелепо, и амплитуда колебания в его речи между искренностью и неискренностью, между лестью и угрозой в этом случае совершенно нормальна.
Совсем другое дело – Порфирий-идеолог. Каков размах слов: «…станьте солнцем и вас все увидят. Солнцу прежде всего надо быть солнцем… Я вас почитаю за одного из таких, которым хоть кишки вырезай, а он будет стоять да с улыбкой смотреть на мучителей, – если только веру или Бога найдете»! Для рутинного чиновника такое издевательство над загнанным им преступником было бы излишней роскошью, да и вообще контрпродуктивно. Но слова эти произносит не чиновник и вообще не человек «благоразумия» (отсылаю читателя к цитате насчет кроликов и лошади), но человек идейных страстей, – и тогда они, может быть, вовсе не издевательство и произнесены с искренним чувством.
Когда Порфирий излагает историю, как он заподозрил Раскольникова, он почти сразу упоминает его статью. И как только статья упомянута, Порфирий начинает петь Раскольникову цветистый дифирамб: «…статейку я вашу прочел как знакомую. В бессонные ночи и исступлении она замышлялась, с подыманием и стуканьем сердца, с энтузиазмом подавленным… дым, туман, струна звенит в тумане. Статья ваша нелепа и фантастична, но в ней мелькает такая искренность, в ней гордость юная и неподкупная…» Дифирамб дифирамбом, а все-таки Порфирий, как человек своих страстей, понимает статью тоже по-своему: «Статейку я вашу прочел да отложил, и… как отложил тогда, так и подумал: “Ну, с этим человеком так не пройдет!” Ну так как же, скажите теперь, после такого предыдущего не увлечься было последующим!» Тут самое существенное то, что Порфирий с самого начала отрицает объективный смысл статьи, все его внимание направлено на ее субъективное значение, на то, что автор, который написал, что все великие преобразователи истории были так или иначе преступники, непременно тоже должен оказаться преступником. Такова его точка зрения, и он делает все возможное, чтобы убедить в ней Раскольникова. Достоевский искусно и тонко с помощью захватывающего сюжета отводит внимание читателя от того, насколько своеобразно мышление Порфирия и насколько оно шире и глубже конкретной событийности романа: Порфирий ведь прочитал статью за два месяца до убийства и обнаружил в ней что-то «знакомое», что-то характерное для своего времени, о чем он явно думает, в чем состоит секрет его страстей. О да, «благоразумный» следователь может играть с Раскольниковым как кошка с мышкой, но чувства человека идейных страстей («а со страстями-то, со страстями попробуйте справиться») носят совсем другой, куда менее спокойный характер. Порфирий выбирает говорить о статье льстиво и выспренно, но с задачей навязать автору свою концепцию ее прочтения. Насколько статья на самом деле не «нелепа» и не «фантастична», я буду говорить ниже, а пока хочу обратить внимание на чрезмерность настойчивости Порфирия. «А вы ведь вашей теории уж больше не верите, – с чем же вы убежите?» – уговаривает он Раскольникова, хотя тот, даже если понял, что он не наполеон, и не думал отказываться от своего мировоззрения, а на каторге только укрепляется в нем. Куда девался следователь, который постиг «натуру» Раскольникова? Человек идей говорит так, будто сам себя хочет уверить, что Раскольников изменился в желаемую им сторону… В известном смысле Порфирий фантазер, не меньший, чем Раскольников.
Однако вернемся к вопросу о статье Раскольникова и перенесемся в эпизод первой встречи между двумя героями. Заходя в комнату Порфирия, Раскольников находится в крайнем напряжении: знает или не знает тот о его посещении квартиры убитой, попал он под подозрение или нет. Эти напряжение и страх будут усиливаться в нем по ходу романа, пока он наконец не придет с повинной. Сейчас он решил рассчитывать каждое свое слово, каждый жест и взгляд («Натуральнее всего ничего не петь. Усиленно ничего не петь! Нет, усиленно было бы опять ненатурально… Ну да там как обернется… посмотрим… хорошо иль нехорошо, что я иду? Бабочка на свечку летит. Сердце стучит, вот что нехорошо!..»)
Речь заходит о закладах у процентщицы, и Раскольников по нервности своей натуры впадает в совсем уже параноидальное состояние, анализируя малейший оттенок слов Порфирия, хотя подозревать особенно нечего: Порфирий говорит, что давно поджидал его по той прозаической причине, что остальные закладчики уже побывали у него. Но вот разговор (заметим, по инициативе Порфирия) съезжает на «вековечные вопросы» о том, что такое преступление и каковы его причины. Как это часто у Достоевского, проблема обсуждается на низком, почти буффонном уровне, и только потом поднимается на уровень откровений (стандартный драматический прием Шекспира). Сначала проблему обсуждают Порфирий и Разумихин. Фамилия Разумихин дана Достоевским приятелю Раскольникова со скрытой насмешкой: этот молодой человек открыт, честен, наивен и импульсивен, но он никак не мыслитель. Вот и сейчас он бросается на Порфирия с горячей филиппикой о социалистах, для которых «преступление есть протест против ненормальности социального устройства – и только, и больше ничего, и никаких причин больше не допускается, – и ничего!» – «Вот и соврал!» отвечает ему смеющийся Порфирий, и чем больше горячится Разумихин в своих страстных антилиберальных клише, тем больше Порфирий ему возражает… но, как обнаруживается, с умыслом: «…по поводу всех этих вопросов, преступлений, среды, девочек мне вспомнилась теперь, – а впрочем, и всегда интересовала меня (курсив мой. – А. С.) – одна ваша статейка…» – обращается он к Раскольникову, и с этого момента разговор принимает другой характер. До этого момента Порфирий, как положено человеку, любящему шутку и розыгрыш, свободно смеется, Раскольников же предельно несвободен, обдумывая каждый свой жест и каждое слово, но тут они как бы меняются ролями. Увидев, что Порфирий «усиленно и умышленно» искажает идею статьи, Раскольников решается «принять вызов» и начинает излагать ее содержание. И вот тогда-то, отрешившись от сюжетной конкретности происходящего, уходя в область мысли, он – единственный раз в романе – обретает спокойствие, весьма похожее на то, какое пообещает ему Порфирий в его пророчестве на будущее. Будь на месте Достоевского любой «монологический» писатель, он непременно обратил бы внимание читателя на необычность внезапного спокойствия Раскольникова и постарался бы объяснить его причину, обнаружив таким образом суть подспудного конфликта между этими двумя идейными врагами – конфликта, который выходит, повторю, за пределы внешнего сюжета. Но «полифонический» Достоевский этого не делает – и суть подспудного конфликта остается незамеченной.
Что же такое статья Раскольникова, как он сам ее рассказывает? Идея, что люди делятся на стадо и героев, – достаточно расхожая идея девятнадцатого века, и Раскольников сам говорит, что все это было сказано уже тысячи раз. Тем не менее мысль автора статьи качественна, потому что отстранена от оценочных субъективных суждений типа «плохо – хорошо», «лучше – хуже» и искусно строится на парадоксах.
Говорит Раскольников:
«По-моему, если бы Кеплеровы или Ньютоновы открытия вследствие каких-нибудь комбинаций никоим образом не могли бы стать известными людям иначе как с пожертвованием жизни одного, десяти, ста и так далее человек, мешавших бы этому открытию или ставших бы на пути как препятствие, то Ньютон имел бы право, и даже был бы обязан…