Придет время, когда Петр, как мы увидим, старательно выработает другой устав, устав «всешутейшего и всепьянейшего собора», который даже с точки зрения самых отъявленных вольнодумцев XVIII в. явится олицетворением богохульства. «Всешутейший собор» Петра свидетельствует о том, что, высоко расценивая политическое значение церкви, Петр вряд ли был особенно набожен. Что касается его любви к церковному пению и служению, то в ней можно видеть свойственное Петру стремление к мастерству, смешанное с воспоминаниями детства, и тяготение ко всякого рода зрелищам и представлениям.
Как бы то ни было, «книжное учение» окончилось довольно рано, и если у Петра раньше был только досуг, ибо «делу — время, а потехе — час», то теперь потехам Петр мог отдать все свое время.
Его любовь к оружию, ко всяким «топорцам» и «сабельцам», к «прапорцам» и «барабанцам», проявившаяся чуть ли не с того самого дня, когда Петра отняли от груди (а произошло это тогда, когда Петру было два с половиной года), с течением времени все возрастала, и теперь уже ничто и никто не могли воспрепятствовать Петру отдаться всей душой «воинской потехе». И он отдался ей со свойственной ему страстностью. Петр скоро позабыл свою оправленную в «пергамин зеленый» азбуку и с трудом выводил какие-то каракули, которые должны были обозначать буквы. Следствием преждевременного окончания обучения было то, что и под конец своей жизни Петр писал слова так, как выговаривал (а выговаривал он их, как придется): то «адицое», то «водицыя», — «вьзяф»; не к месту вставлял твердый знак («всегъда», «сътърелять») и часто не разделял слов.
Зато в «потехах» и ремеслах он достиг совершенства, и недостатки образования, которое «по царскому чину» Петр не окончил, возмещались природным недюжинным умом, исключительной восприимчивостью, наблюдательностью, живостью, любознательностью и любовью к труду, к делу в самом широком смысле этого слова.
Еще до стрелецкого восстания 1682 г. в Кремле перед дворцом для Петра была устроена «потешная» площадка. Но не здесь, не в Москве пришлось «потешаться» царю Петру, и не на просторном дворе Кремлевского дворца потехи превратились в дело.
Настали грозные майские дни 1682 г. Маленький Петр с ужасом наблюдал кровавые картины у Красного крыльца, но стойко выдержал испытание. Современники говорят, что он даже не изменился в лице, когда был убит стрельцами его любимец Артамон Матвеев. Тем не менее картины расправы стрельцов с боярами на всю жизнь врезались в память Петра. Едва ли не с тех дней Петр начал дергать плечом, и нервные судороги при волнении искажали его лицо.
Отрочество и юность Петра прошли в Воробьеве, Коломенском и Преображенском. Иногда Петр появлялся в Кремле и участвовал в придворных церемониях, в приеме посольств. Своим умом и живостью он поражал иностранцев, принимавших одиннадцатилетнего мальчика за шестнадцатилетнего юношу.
Секретарь шведского посольства Кемпфер, наблюдавший обоих царей летом 1683 г., писал: «В Приемной палате, обитой турецкими коврами, на двух серебряных креслах под иконами сидели оба царя в полном царском одеянии, сиявшем драгоценными каменьями. Старший брат, надвинув шапку на глаза, опустив глаза в землю, никого не видя, сидел почти неподвижно; младший смотрел на всех; лицо у него открытое, красивое, молодая кровь играла в нем, как только обращались к нему с речью. Удивительная красота его поражала всех предстоящих, а живость его приводила в замешательство степенных сановников московских. Когда посланник подал верительную грамоту и оба царя должны были встать в одно время, чтобы спросить о королевском здоровье, младший, Петр, не дал времени дядькам приподнять себя и брата, как требовалось этикетом, стремительно вскочил со своего места, сам приподнял царскую шапку и заговорил скороговоркой обычный привет: „Его королевское величество, брат наш Каролус Свейский, по здорову ль?“».
Но утомительные церемонии тяготили Петра. Все эти обряды величественного кремлевского церемониала с царскими выходами и богослужениями, требовавшие благочиния и степенства, были не по душе Петру, хотя и производили на него большое впечатление.
Напуганный страшным зрелищем, которое он наблюдал, стоя на Красном крыльце, Петр не любил Кремлевского дворца. Большую часть своего времени он проводил в Преображенском.
В покоях матери Натальи Кирилловны, опальной и озлобленной, постоянно брюзжавшей, было тягостно и скучно. Здесь говорили только о кознях Софьи да об обидах, молились и вздыхали.
Петра тянуло во двор, в поле. Здесь, окруженный дворовыми мальчиками, своими сверстниками, Петр предавался военным «потехам», и из «дворовых ребяток» формировались первые «потешные» отряды — предтечи русской гвардии. Здесь, в Воробьеве, впервые проводилась «потешная» стрельба из пушек.
В 1683 г. боярин Гаврила Иванович Головкин отдал в переделку для «потех» Петра 16 пушек. В том же году упоминаются первые 10 «потешных» конюхов, среди которых были Сергей Бухвостов и Еким Воронин — первые преображенцы. Алебарды и барабаны, протазаны и палаши, пищали и мушкеты — все это военное снаряжение на телегах привозилось в Коломенское и Преображенское. Царь Петр «потешался», а Софья, придерживаясь пословицы «чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало», радовалась тому, что «потеха» отвлекает Петра от дворцовых дел. Даст бог, Петр забудет обиды и незаметно сойдет на нет, превратившись в заправского барабанщика или, самое большее, в полковника какого-нибудь полка «иноземного строя». Дальше этого, казалось Софье, помыслы Петра не шли. И она слала ему оружие и людей, не подозревая о том, что выйдет в действительности из этой «потехи».
Петр интересовался не только «ратным делом». Его пытливый ум вникал во все. Четырнадцати лет Петр познакомился с ремеслом каменщика и печатным делом. Вскоре к «лопаткам и молотку железному» каменщика прибавились «два топорика маленьких плотничьих», затем «верстак столярный» и «кузнечная всякая снасть». Петр проявил недюжинные способности и сделал большие успехи во всех этих «уметельных науках», которым ученые монахи-схоласты его обучить не могли.
Не могли они обучить Петра и тем наукам, которые понадобились ему для военных «потех». Пришлось обратиться к другим людям. И они пришли из Немецкой слободы, расположенной всего лишь в двух верстах от Преображенского.
Петр засел за «аддицию» и «субстракцию», за умножение и деление. Появился выписанный Долгоруким из Франции «астролябиус».
Когда Петр обратился с просьбой обучить его работе с астролябией к «всезнающему» «немцу-дохтуру» Захару фон дер Гульсту, выяснилось, что тот сам «не студерован». Немец, однако, вышел из положения и нашел Петру «голландца именем Франца, прозванием Тиммерман».
Франц Тиммерман учил Петра геометрии и фортификации, обучал работе с астролябией. В 1688 г. в селе Измайлове в амбаре Петр обнаружил старый английский бот и очень заинтересовался им, так как «потешные» суда — стоявшие в Преображенском струг и шнява — удовлетворить его не могли. Голландец Брандт починил бот, которому суждено было стать «дедушкой русского флота». На Яузе, на Просяном пруде, на Переяславском озере рождался русский флот.
Среди людей, окружавших в то время Петра, было немало иностранцев из Немецкой слободы: Зоммер, Гульст, Тиммерман, Брандт. Это были не воспитатели, формировавшие мировоззрение своего питомца, а специалисты — те самые «ученые немцы», которые хорошо знали свое дело. Нужно отметить, что «немцами» тогда звали вообще всех иностранцев. Среди «немцев» — учителей Петра преобладали голландцы.
Так почетная опала, вынудившая Петра обосноваться в Преображенском и удалиться от дел, отсутствие ученых богословов, избыток свободного времени для «потех» и наклонности, рано проявившиеся у юного царя, — все это привело к тому, что Петр стал учиться не риторике и пиитике, как его старшие братья и сестры, а математике и геометрии, навигации и фортификации, отдаваясь занятиям со всей широтой, порывистостью и страстностью своей натуры.
«Нептуновы потехи» сменялись «марсовыми делами». В 1686 г. в Преображенском была выстроена уже целая «потешная фортеция» Пресбург, стоявшая на реке Яузе.
«Потешные» становились силой. В Преображенском стояли «потешные» дворы, амбары (казенный и оружейный), съезжая изба, изба для офицеров.
Среди «потешных», наряду с безвестным до того времени, «породы самой низкой», сыном конюха Александром Даниловичем Меншиковым, будущим «светлейшим», начали свое военное поприще князь Михаил Михайлович Голицын, записанный в «барабанью науку», и другие сподвижники Петра.
Петр «жаловал» в «потешные» и своих «родовитых» сверстников, приставленных к нему в качестве стольников и спальников, и дворовых конюхов, сокольников и кречетников из знаменитой отцовской соколиной охоты, которую страстно любил «Тишайший». «Потеха» была настоящей государевой службой, с жалованьем и званиями.
Так создавались первые «потешные» батальоны — Преображенский и Семеновский — по триста человек в каждом. То были зародыши первых русских гвардейских полков. И напрасно Софья называла преображенцев «конюхами». Петр «помалу провел себя теми малыми полками в охранение от сестры». Это были его друзья, его слуги, его политическая опора, его воинская сила. И сила немалая.
Фигура необычайная и непонятная для окружающих, деятельный и умный, чуждый дворцовым интересам, поглощенный своими пушками, пищалями, фортециями, кораблями, ненавидевший Софью и Милославских, Петр становится опасен в глазах правительницы.
Слишком рано прошел он своими детскими ножками по залитому кровью его родичей и близких Кремлевскому дворцу для того, чтобы забыть козни сестры. Слишком ярки были воспоминания о бородатых стрельцах, с криком принимающих на копья друзей его матери. И все чаще и чаще ревнитель старомосковских порядков — стрелец связывался в представлении Петра с сестрой.
Разве мог он простить сестре то, что был отстранен от государственных дел, а мать его «жила тем, что давано было от рук царевны Софии», нуждалась во всем и тайно принимала помощь от патриарха, все время ожидая новых напастей?