Удары раздавались минут пять. Затем ее подручные стали выбрасывать кирпичи.
– Аккуратнее, Эрик, – потребовала женщина.
Она неторопливо повернулась и ушла к своим спутникам. Андрей смахнул каплю пота с глаз, затем со лба – он буквально взмок. Кассандра еле дышала. Едва слышно засопел Антон Антонович, до того, как видно, просто переставший дышать.
Еще минута, и работа была сделана. Дождь поливал город, но гроза ушла за дом Смолянских.
– Вот оно, мое сокровище, – проговорила Метелица, наверное, сейчас принимая в руки то, за чем сюда так легкомысленно наведались Крымов, Долгополов и Кассандра, самонадеянно претендуя на чужую собственность. – Полтора века назад я сама вложила эту посылку для будущей себя – и получила ее. Вот и фарфоровая урна, купленная для него, и ключ от его души. Все осталось неприкосновенно. – Говорила размеренно, без суеты, и как же иначе, ведь она беседовала с прошлым. – В соседней мастерской была его комната – там он ваял меня из глины. Говорил: «Этим зонтиком ты укроешься от всех бед и несчастий». Мой наивный художник! Печь только жалко – когда-то мы с моим возлюбленным грелись у нее, а эти изразцы сверкали и переливались. Потом пекли в золе картошку – он научил меня. Он многому меня научил. Тому, что умеют только люди. Мы пили вино, и он, уже слабеющий, обнимал меня, а я смеялась его шуткам и знала, что его скоро не будет. Я смеялась до слез и клялась отомстить… Ладно, хватит лирики! Мы вернемся пятнадцатого декабря. А теперь уходим.
Как проявились их шаги, с каждым из которых трескалось стекло под каблуками, так и пропали. Вскоре завелся мотор машины, вспыхнули фары, бросив свет в разбитое окошко, разметав блики по потолку, и автомобиль ночной гостьи исчез. Наступила долгожданная тишина. Остался только навязчивый, неугомонный дождь.
– Фу! – выдохнул Антон Антонович. – Думал – помру, когда она появилась в проеме. А потом вспомнил, что не мой это удел – помирать, и как-то полегчало.
– Вы – бессмертный? – лихорадочно весело от волнения и пережитого шока, неровным голосом спросила Кассандра. – Серьезно?
– Это болезненная тема для Профессора, – ответил за своего творческого и научного руководителя Андрей Крымов. – Лучше ее просто так не касаться. Ну что, выбираемся?
На улице, под мелким моросящим дождем, когда раскаты были уже едва слышны редкими отголосками с другого конца города, Крымов вдруг произнес:
– Как она сказала: ключ от его души? Так вот, я знаю, от чего этот ключ.
– От чего? – тотчас подхватила Кассандра.
– И ты не догадалась?
– Да не издевайся ты над бедной девушкой.
– От того места, где уже полтора века хранятся картины художника Венедикта Смолянского. Ее портреты! Метелицы. Те полотна канули еще тогда. Мы же проверили: их нет ни в частных коллекциях, ни в музеях. Теперь она получит их, но ей они и принадлежат.
– Очень может быть, что вы правы, – задумчиво кивнул Долгополов. – Но куда она их денет? В свои северные чертоги? Папе покажет? Думаю, он не слишком обрадуется.
– Понятия не имею, куда она их денет и кому покажет, – покачал головой Крымов. – Это только ее дело – Метелицы.
Кассандра не удержалась и спросила:
– Тогда, может, ответите еще на один вопрос? Раз такие умные?
– На какой? – обернулся к ней Крымов.
– Что будет пятнадцатого декабря? – Она смахнула с лица капли дождя. – Она только что говорила. Может, конец света? А, мужчины, что скажете?..
6
Где ты, благословенное лето? С ярким и теплым синим небом, белыми кучерявыми и текучими облаками? Где ты, роскошная осень с пронзительной синевой над головами влюбленных, назначающих свидания в городских парках? Все ушло. Заканчивался еще один год. Небо над городом стало низким и тяжелым. Белым, ватным, холодным. На широких плечах бронзового Пушкина в парке на холме, за драмтеатром, появился первый декабрьский снег. Он лежал высокой горкой и на голове великого русского поэта, гордо смотревшего вдаль. Классик был недоволен этим ночным колпаком, но поди пожалуйся на нерадивую администрацию и ленивых дворников! Снег лежал и на других бронзовых скульптурах – современных и старинных. В том числе на фигуре стройной и загадочной дамы, которую прозвали «Незнакомкой». Белая подушка, да что там – целый сугроб покоился на широком куполе ее зонта. Только бронза и выдержит такое! Везде был снег, только иногда тут и там печально проглядывали на аллеях и лужайках бурые мертвые листья канадского клена. Но после поздней осени с пустыми темными улицами этот яркий снежный покров, щедро осветивший землю, казался благословенным, сулящим новую и счастливую жизнь.
Напротив «Незнакомки», с укрытым снегом зонтом, стояли трое: бодрый старик в клетчатом пальто, спортивный молодой мужчина в пуховике и веснушчатая девушка в яркой красной куртке и шапочке с помпоном, из-под которой выбивались рыжие волосы. Они молча смотрели на черную дыру, которая зияла вокруг укрытой снегом лавки. Ветви кустарника и деревьев, однажды испытавшие на себе невиданную прежде силу, просто погибли и обвалились. Но и в черной дыре проглядывала перспектива заснеженного парка. Даже она не казалась такой страшной.
– Как я ждала этого снега, – счастливо вздохнула девушка. – Как манны небесной – и вот она выпала.
Старик в клетчатом пальто раздраженно вздохнул.
– Не могу я привыкнуть к этим русским зимам, – поморщился он. – Хоть и торчу здесь уже довольно долго. Мне больше нравится Средиземноморье в сентябре. Вот где роскошь!
– Когда вы там были последний раз? – спросил молодой мужчина-спортсмен в пуховике.
– Давно. Очень давно. К сожалению. Дела, все дела.
– Во времена итальянского Возрождения?
Старик обернулся к нему:
– Как вы догадались? И тогда был тоже.
Рыжеволосая девушка с искренним любопытством посмотрела на него.
– А! Старая песня! – воскликнул спортсмен. – Слышали сто раз. Еще скажите, что вам нравились бани в Байи во времена императора Траяна.
– Кстати, – кивнул старик, – там был банщик Проксион, грек, отлично скреб патрициям пятки. И цитировал наизусть Аристофана – главами. Три сестерция за главу. Я набрасывал два лишних обола.
– Маловато для чаевых. И хватит о глупостях. Вернемся к нашим баранам.
– Вернемся, и немедленно, – согласился бодрый старик.
– Вы же не хотите сегодня остановить Снежную королеву? – спросил мужчина. – Только честно?
– Да как вам сказать… – пробормотал старик.
– Да так и скажите. Вы же не пальнете в нее? Как вы любите? А то с вашими ковбойскими замашками…
– Из чего пальну, интересно? Ничего, кроме перочинного ножа, с собой не ношу. Я вам уже говорил: чтобы срезать кожуру с яблок. Карандаш заточить. Палить – ваше дело. Мое – отдавать команды.
– Не стоит ее трогать, Антон Антонович, – горячо вмешалась девушка в шапке с помпоном. – Уверена, в гневе она страшна. Зачем испытывать ее силу? Всех поубивает. Просто посмотрим – и уйдем. Поглядим, что будет. Может, она и не появится сегодня на этой выставке? С чего мы взяли?
Старик нетерпеливо засопел.
– А с того, милая моя, что объект ее ненависти, а именно – полотна самозванца будут сегодня в музее. Что скажете, Андрей Петрович?
За эти месяцы они провели целое расследование, узнав продолжение судеб известных им персонажей. И «15 декабря», упомянутое Метелицей, стало отличной подсказкой.
– Это да, – согласился мужчина. – Предатель и вор Семен Зарубин, укравший у своего товарища талант и целую жизнь, времени зря не терял. Он ждал и работал. Где-то, в тайных уголках мира, писал картины. А потом появился под изысканным псевдонимом «Морис Карно»! Так родился гений живописи девятнадцатого века. Великий постмодернист и экспрессионист! Подумать только. Когда я смотрел на репродукции его картин, и представить себе не мог, кто стоит за ними! А еще он любил путешествовать. И, по легенде, в бассейне Амазонии, после отчаянной схватки, его съел крокодил. Какие повороты судьбы, а? Теперь его выставка доехала до рокового для всей их тройки – двух молодых художников и одного будущего писателя – города.
– До четверки, – подсказала девушка. – Четвертой была она – Метелица. Богиня и муза. Без нее никуда. Бриллиант в их оправе. Несчастная бессмертная. Заложница своей судьбы.
– Да, верно сказано, – кивнул Долгополов.
– Ладно, прочь хандру, – сказал мужчина-спортсмен. – Мой «Форд» ждет. Едем, друзья мои, и мы судьбе навстречу. Картины великого художника, самозванца и ворюги ждут в музее своих благодарных зрителей. А значит, и нас с вами. – Он бодро похлопал в ладоши: – Едем!
Художественный музей гудел, как встревоженный улей. Все люди искусства города Царева в этот вечер были здесь. Как-никак имя Мориса Карно почти полтора века будоражило воображение мировой богемы. Продолжатель дела постмодернистов, один из пионеров экспрессионизма, знаменитый фовист был представлен на обширной выставке, занявшей сразу несколько больших залов. И каждый зал оказался грамотно посвящен тому или иному течению в изобразительном искусстве и творческой жизни художника. Уж кого-кого, а искушенных в своем ремесле искусствоведов в просвещенном Цареве было много.
В большой зале с фортепиано у дальнего окна, на столе у входа лежали стопкой книги «Морис Карно: путь к звездам». На обложке красовалось черно-белое фото из далекого девятнадцатого века: небрежно-бородатый художник в своей мастерской колдует у мольберта с холстом. Автор книги – Жером Рошмон. Все готово для презентации.
Одним из первых, кто им встретился, оказался Павел Иванович Кравцов.
– Приветствую, – сказал он, пожимая руки новым знакомым. – Пришли насладиться картинами гения?
– Да-с, утешиться искусством, – ответил Долгополов. – А кто привез выставку?
– Некто Жером Рошмон, французский искусствовед и писатель, кавалер ордена Почетного легиона, кстати.
– Автор книги?
– Именно. Мы уже познакомились. Очень изысканный месье, – усмехнулся Кравцов. – Эстет до мозга костей.