Казалось, она сейчас все расскажет, и Салли почувствовала, что вот-вот разрыдается, но неожиданно Лея встала на ее защиту.
— Эта девочка очень умная, — резко возразила она. — Уже в три года она умела читать.
Тем не менее сцена была ужасно неловкой. Салли порадовалась, что ее мама не видела этого. Хотя, с другой стороны, у ее матери была Лея, и ей не приходилось самой ходить по магазинам, как это делала миссис Данкин.
Сейчас миссис Данкин и чья-то мама помогали Фрэнки Детвейлеру с его костюмом. Он должен был изображать букву Д — декабрьскую сосульку. Женщины небрежно, машинально вешали на его плечи новогодние елочные сосульки и болтали между собой. Салли, стараясь не смотреть в их сторону, с интересом прислушалась к этой беседе. Миссис Данкин рассказывала, как вчера на рассвете ее разбудил странный стук — кто-то барабанил по стеклянной задней двери на кухне.
— Барабанил, — повторила миссис Данкин, — просто колошматил обеими руками по стеклу снова и снова.
Она уронила сосульки на плечи Фрэнки и подняла ладони, показывая, как это выглядело.
— Боже, какой ужас! — воскликнула другая женщина, явно заинтригованная.
— И знаешь, кто это был? Этот ужасный Генри Ли Придди. (“Не отец ли это Кенни?” — мелькнула мысль у Салли.) И он все колотил в дверь и орал: “Я пьян! Я пьян! Вызовите полицию, я пьян!”
— Ты разбудила Рэя? — спросила другая женщина.
— Естественно, — ответила миссис Данкин мрачно.
Голоса понизились до шепота.
Салли задумалась. Почему же это было так ужасно? Ведь мистер Придди всего лишь хотел, чтобы его арестовали. Она все еще размышляла над этим, даже когда женщины перестали шептаться и вернулись к обычной, скучной болтовне о незнакомых ей людях. И тут она с ужасом услышала имя своей матери: Кристина Фаркуар.
— ...неудивительно, что ее тут нет.
— Чем она вообще занимается целыми днями?
— Понятия не имею. У нее есть и горничная, и кухарка, она не работает, а девочку свою просто оставляет на попечение неграм.
“Девочку”. Салли почувствовала, как ее лицо запылало. Теперь они говорили о ней. И назвали Лею “негром”. Все ведь знали, что так говорить нельзя.
— Может, это негры учат ее всякой чепухе про ад? Не знаю, откуда еще она это берет. Это так пугает бедную Тэмми. Недавно она проснулась ночью вся в слезах. Рэю пришлось идти ее успокаивать.
— Странно, почему она такая? — задумчиво добавила другая женщина. — Кристина ведь не особо набожная.
Салли едва удержалась, чтобы не сказать: “Моя мама красивее вас, намного красивее. И денег у нее больше, и волосы у нее настоящие, ярко-рыжие, не крашеные, как у вас”. Они об этом еще пожалеют. Она вернется домой, расскажет Лее, и тогда ее муж Джексон возьмет ружье и пристрелит их. Не зря его уже отправляли за решетку.
Салли представила лицо миссис Данкин, когда та откроет заднюю дверь кухни и увидит Джексона с ружьем, как вдруг почувствовала резкий укол ногтем в руку. Она раздраженно обернулась и увидела букву О — Кенни Придди, скрестившего два пальца.
— Салли заразная, а мне не страшна зараза! — пропел он противным насмешливым тоном.
Салли с отвращением заметила, какие у него грязные и длинные ногти. На мгновение ей захотелось сказать ему, что ей плевать на его “прививку”, но вместо этого просто отвернулась.
— Твоя мама здесь? — не унимался Кенни, наклоняясь ближе.
Салли промолчала.
— Эй, я с тобой разговариваю! — Он грубо схватил ее за руку. — Мама твоя пришла или как?
Салли взглянула на него: крысиное лицо, грязные волосы, неопрятная одежда. Он весь дрожал от возбуждения, как злобный мелкий песик. Людей вроде Кенни было принято жалеть, ведь он жил в трейлере, а денег у его семьи почти не было. Но Салли не понимала, как кто-то может его жалеть, даже сам Господь. Кенни издевался над животными и остался на второй год.
— Нет, — ответила Салли.
— Это потому что твоя мама тебя не любит! — самодовольно протянул Кенни. — Твоя мама — толстая пузатая жаба.
— Моя мама не пришла, потому что она в больнице, ей удаляют аппендикс, — соврала Салли. На самом деле ее мама была на вечеринке в загородном клубе.
— А моя мама здесь, — хвастливо заявил Кенни и указал на женщину, сидевшую в шестом или седьмом ряду. У нее были такие же близко посаженные глаза, как у Кенни, и такие же грязные, тусклые волосы.
В отличие от других матерей, которые нарядились, она выглядела неопрятно: в потертых джинсах с дырой на колене и футболке с логотипом мотосалона. Ее грудь под футболкой была плоской, как у мужчины. Никто с ней не разговаривал, даже безвкусно одетые матери. Она сидела, прижимая к себе сумку, как будто боялась, что кто-то ее украдет. Вдруг сумочка зашевелилась, и ошеломленная Салли поняла, что это вовсе не сумка, а маленький ребенок.
— Красивая у меня мама, правда? — Кенни говорил это искренне, отчего становилось не по себе. — Рядом с ней — мои братья, Дэррил и Уэйн. А малышка у нее на руках — моя сводная сестра. Ее зовут Мисти Дарлин.
Он все говорил и говорил что-то о новорожденной, но Салли уже не слушала. Миссис Данкин и другая женщина как раз наносили последние штрихи на костюм для буквы С — снега. Подходила очередь Салли.
— Я чуть не соскочил с этого дурацкого спектакля, — непринужденно продолжил Кенни. — Папа заезжал за мной на выходные, но мне не разрешают с ним видеться. Он живет в Френч-Кэмпе. А брат мой в исправительной школе в Френч-Кэмпе. Мой папа, — с гордостью добавил он, — недавно вышел из тюрьмы.
— Правда? — Салли в раздражении взглянула на него. Апостол Павел тоже сидел в тюрьме. — А что он натворил?
Кенни замялся, переминаясь с ноги на ногу.
— Что-то там с несовершеннолетними[1], — неохотно сказал он.
— Очень интересно, — отозвалась Салли. Она уже собиралась спросить, что это значит, как вдруг над ней нависли миссис Данкин и другая мама.
— Ты у нас Т — тесьма, — объявила миссис Данкин с таким видом, будто Салли не знала своей роли.
Покорно склонив голову, как лошадка, готовая к упряжке, Салли позволила повесить на себя табличку с буквой Т.
— А знаешь, почему ты Т? — закричал Кенни, пританцовывая от радости. — Потому что от тебя пахнет, как от туалета, вот поче...
— Замолчал, — резко осадила его миссис Данкин. — Через минуту и на тебе будет такая же табличка.
Было видно, что Кенни ей нравился не больше, чем Салли.
Другая мама, держа в руках кучу блестящих тесемок, обошла Салли, критически ее осматривая. Женщина взяла в руку прядь темных волос девочки, коротко остриженных на затылке.
— Не понимаю, почему на эту роль не взяли девочку с длинными волосами? — проворчала она. — Можно было бы вплести в них тесьму, если бы они были хоть немного длиннее.
— Салли, а зачем тебе вдруг захотелось коротко постричься? — мягко поинтересовалась миссис Данкин.
Щеки Салли вспыхнули.
— Мама не разрешает мне отращивать длинные волосы, пока я сама не научусь за ними ухаживать, — ответила она. — Она говорит, что длинные волосы у маленьких девочек — это вульгарно.
Миссис Данкин обменялась с другой женщиной неодобрительным взглядом, и Салли внезапно вспомнила: у Тэмми Данкин волосы были чуть ли не до пояса. Но ведь мама и вправду так говорила. К тому же короткие волосы — это знак того, что ты отрекаешься от мирских соблазнов.
Миссис Данкин кашлянула и, взяв в руки тонкую ленту золотистой тесьмы, стала неторопливо обвивать ее вокруг головы Салли.
— А твоя мама придет сегодня? — небрежно спросила она.
Тесьма уколола лоб Салли.
— Нет, мэм, — ответила она.
Миссис Данкин приподняла нарисованные брови, изображая неподдельное удивление.
— Ох, как жаль... И почему же?
— Она уехала из города, — проговорила Салли и почувствовала, как слезы подступают к горлу.
— Кэрол, по-твоему, это недостаточно празднично? — вмешалась другая женщина, выходя из-за спины Салли и окидывая ее взглядом, полным сомнений. — Она как будто нарядилась ангелом.
Наступила неловкая пауза, во время которой все безмолвно разглядывали Салли, а потом вдруг раздался высокий визгливый голос Кенни.
— Где мой костюм, где мой костюм? — закричал он, подпрыгивая на месте от нетерпения.
Миссис Данкин резко повернулась к нему и рявкнула.
— Ты можешь хоть минуту постоять спокойно?!
Но Кенни, казалось, ее не слышал.
— У меня есть омела! — запел он, держа над головой Салли веточку омелы, которую оторвал от своего костюма. — Видишь? Это значит, что мы должны поцеловаться, — объявил он, приближая к ней свое лицо.
На его губах размазалась ярко-красная полоса от рождественского пунша. Салли, едва сдерживая отвращение, отвернулась.
Рождественские буквы, шумные и нетерпеливые, ждали в коридоре у дверей столовой под неусыпным взором матерей. Они должны были выйти на сцену сразу после эльфов Санты. Салли уже слышала, как они поют свою глупую песенку, а миссис Миллс по привычке сбивалась, путая ноты на пианино.
Кенни ткнул Салли локтем в бок.
— Захочу — побью тебя прямо здесь.
Салли даже не взглянула на него. У нее разболелся живот, а свет ламп резал глаза. “Колокольный звон” сменился песенкой эльфов “Я видел, как мама целовала Санту”. Святой смысл Рождества был безнадежно утрачен в пошлой, бездушной кутерьме, но каким-то образом Господь позволял этому фарсу продолжаться.
— Чего это ты на таксофон пялишься? — не унимался Кенни. — Думаешь, твой парень тебе позвонит?
“Господь погасит свет нечестивых; Он изгонит всякую скверну”.
— А кто твой парень? — Кенни наклонился поближе. — Спорим, он дебил.
С замиранием сердца Салли услышала, как миссис Миллс выдала последние неуклюжие аккорды, и мамы в столовой дружно захлопали.
— Я знаю одного дурачка, — с явным удовольствием продолжал Кенни. — Его зовут Том Биббетт. Все время таскается с булавкой и делает вид, что ставит всем уколы. Он вроде как мой двоюродный брат.