Особист покачал головой.
– Нет, Тимофей Борисыч, ты не понимаешь специфики нашей работы, – сказал он. – То, что мы не смогли подтвердить подмену и присвоение чужого имени, выдавание себя за другого человека, говорит только о том, что мы не будем арестовывать курсанта Семешко. Но мы не можем оставить его в стенах нашего военного авиационного училища, если он попал под подозрение. Бдительность прежде всего! А если спустя много лет окажется-таки, что он не тот, за кого себя выдаёт, что настоящий Пётр Семешко похоронен на сельском кладбище, а этот Семешко окажется вовсе не Семешко, а агентом иностранной разведки?! И уведёт наши самолёты? Или передаст врагам секретную информацию? Нет, он не может продолжать учёбу у нас.
Шапошников прекрасно понимал, что в этом случае он возражать не может. Он в сердцах сломал оказавшийся в его руках карандаш и отбросил его в сторону.
– Но это наш лучший курсант! Он же отличник, у него даже ни единой текущей четвёрки нет. Он спортсмен, защищает честь училища…
– Считай, что вопрос решён, – твёрдо сказал Синельников. – Готовь приказ на отчисление.
– За что я его должен отчислить? Очевидной-то причины нет. Что я напишу в приказе: «ввиду наличия подозрений…»?
– Нет, ни в коем случае ему нельзя дать понять, что мы знаем о втором Петре Семешко, похороненном в Ивановке. Может, наш курсант Семешко и не знает ничего об этом, слишком мал был тогда, забыл. И не надо ему знать. Не надо ему открывать карты. Если однажды к нему явится резидент иностранной разведки и заявит ему, что он вовсе не Пётр, а Фриц или Ганс… Теоретически ведь это может быть, может, он от немцев здесь остался, территория-то была оккупирована германцами. Да, так если к нему явится такой резидент, пусть наш Пётр лучше ничего не знает о себе. Если мы ему расскажем обо всём, мы, во-первых, этим морально подготовим его ко встрече с резидентом, а, во-вторых, можем разбудить его память, он вспомнит то, кем он есть на самом деле и захочет вернуться к себе на родину. Или будет здесь мстить всем нам. Так что лучше ему ничего не знать, не вспоминать, а быть обычным советским человеком.
– Ну, ты и насочинял! – усмехнулся начальник училища. – Тебе бы книги писать. Это ж надо – такую версию выдвинуть, такую интригу на пустом месте нафантазировать! Ведь никаких доказательств, что Семешко немец, у тебя нет. Наоборот, ты у него дома по фотоснимкам убедился, что это их сын. Что тебе ещё надо?
– Наивный ты человек, Шапошников, – ответил особист. – Две Звезды Героя получил, а в жизни не разбираешься. Ладно, хватит пустых разговоров. Семешко отчисляй по медицинским показаниям.
Молодые курсанты пришли в спортзал для занятий на спортивных тренажёрах. Никого не удивило присутствие врача в белом халате. Герман Иванович Бурков нередко проверял их медицинские показания после нагрузок и записывал в личные дела. Так было и на этот раз.
Красивый, статный, с фигурой Аполлона курсант Пётр Семешко, поигрывая бицепсами, подходил к разным снарядам. После этого ему, как и другим, измеряли артериальное давление и пульс. Затем были испытания на лётных тренажёрах. Прикрепив датчики курсантам, врачи наблюдали за их показаниями. Потом окулист смотрел глаза. На следующий день Петю вызвали к Буркову.
– Курсант Семешко по вашему приказанию прибыл, – доложил он полковнику медицинской службы Буркову.
– Садись, Петя, – не по форме ответил Бурков. – Знаешь, должен тебе сказать, что у тебя неутешительные результаты медицинского обследования.
– Что это значит? – у Пети нехорошо ёкнуло сердце.
– После проведённых исследований выяснилось, что ты не можешь летать.
– Почему не могу? – этого Петр ожидал менее всего.
– Высота и скорость современной авиации диктуют такие условия, что летать может лётчик только с отменным здоровьем. А у тебя, как мы выяснили, состояние сосудов таково, что они могут лопнуть. И сердце шалит. Ты можешь погибнуть в воздухе за штурвалом.
– Но почему? – недоумевал Петя. – Ведь нас проверяли при поступлении, и потом время от времени наблюдали за нами – у меня всегда было всё в норме.
– Когда вы только поступали сюда, у вас ещё не было таких нагрузок, как теперь. Лучше выявить опасность сейчас, чем потом, когда случится трагедия в небе.
– Что это значит? – спросил курсант. – Чем мне это грозит?
– Ты не можешь быть лётчиком, – отводя глаза, ответил Бурков. – А на твою обычную повседневную жизнь это никак не повлияет. Это касается только полётов.
– И?…
– Ты должен покинуть училище. Будешь жить, как все. На земле у тебя не будет лётных нагрузок, а значит, опасаться тебе нечего. Можешь ни в чём себя не ограничивать, живи в своё удовольствие. Только вот летать ты не сможешь…
Когда за курсантом Семешко закрылась дверь, из-за ширмы вышел Синельников. Он слышал весь разговор.
– Молодец, Герман Иванович. Хорошо вёл беседу. Нигде не сорвался, не прокололся. Даже я поверил в то, что ты говорил.
Полковник медицинской службы яростно стукнул кулаком по столу.
– Да у него лучшие физические показатели в училище! У нас ведь кто учится – дети войны! Они пережили войну, оккупацию, голод. У всех есть отклонения по здоровью. А у Семешко здоровья на десятерых хватит! Как же так можно было!..
И добавил ещё несколько крепких мужских слов…
Петя вышел из училища и шёл вперёд, не зная, куда и зачем он идёт. Мир качался под ним, словно земля под крыльями самолёта. Как же так?! Разве это возможно? Разве может мечта всей его жизни вот так, в одночасье, рухнуть, разбиться, как зеркало, на мелкие осколки? Ещё несколько минут назад он был самым счастливым человеком в мире – ведь он собирался стать лётчиком! И ничто не омрачало его существование, его судьба была в его руках. И вдруг… Нет, это невозможно! Такого не может быть! Разве то, что произошло несколько минут назад, произошло с ним? Может, это было с кем-то другим? Или это вообще дурной сон? Или это наваждение какое-то? Нет, это невозможно! Это неправильно, несправедливо, так не должно быть! Неужели его детская мечта вырвалась у него из рук, выпорхнула и улетела, унеслась самолётиком в небо?… И остался от неё только прозрачный след на небе… Петя всегда грезил авиацией, самолёты были его мечтой с детства. Ещё маленьким мальчиком он поднимал голову на рёв авиационных двигателей и провожал самолёты долгим взглядом. Особенно отчётливо ему вспоминалось, как он на территории какого-то госпиталя часто видел самолёты в небе. Стоп, а разве он лежал когда-нибудь в госпитале? Он не мог чётко ответить на этот вопрос, он помнил раненных, перебинтованных людей, прогуливающихся по аллеям больничного садика, но не мог понять, откуда взялись эти картины в его мозгу. Хотя ведь была война, оккупация, госпитали… Нет, наверное, это не воспоминания, а его фантазии. Но самолёты-то были, когда он поднимал голову в небо, Петя не сомневался в этом. Самолёты были, а госпиталь?… Как только Петя пытался разбудить свою память, тут же перед глазами вставала картина из детства, когда он, маленький, о чём-то говорит родителям, а в ответ звучат голоса то отца, то матери:
– Забудь, забудь, забудь… Всё забудь…
Петя отогнал от себя все посторонние мысли. Сейчас у него главная беда – отчисление из училища. Неужели так легко потерять всё, ради чего ты жил, то, чем ты жил? Как долго он шёл к своей мечте и как быстро всё потерял! В один миг всё лопнуло, разлетелось. И что дальше? Ведь надо как-то дальше жить, а разве можно жить без неба, без самолётов?… Раньше Петя всегда жалел тех людей, у которых в жизни не было авиации. Разве это жизнь? Как можно жить, не летая? И вот теперь он сам, Петя, становится обычным, земным, нелётным человеком. А это разве жизнь? Нужна ли ему такая жизнь? Он никогда не сможет подняться в небо, никогда не будет управлять железной птицей…
– Курсант Семешко! – донеслось до него. – Получите обходной лист и сдайте амуницию. На завершение всех дел вам даётся 48 часов. Потом вы должны покинуть территорию училища.
Фрау Эльза не ожидала встретить своего бывшего мужа. Хотя от былой вражды не осталось и следа. Смерть Лауры примирила их. Они помирились у её могильного камня, куда оба приходили с цветами. Но теперь, с отъездом оттуда, у них не осталось и этого. Они давно не виделись, и вдруг герр Хорст постучался в двери, где жила фрау Эльза с семьёй Линде. С удивлением она провела его в дом.
– Я тут, в Гамбурге, по делам, – объяснил он. – Узнал, что ты здесь, решил зайти, навестить.
Фрау Эльза, на внешность которой годы уже наложили невесёлый отпечаток, сунула руки в карманы. Она не хотела, чтобы мужчина, который знал её в лучшие годы, видел её молодой, красивой, с холёными нежными ручками, увидел её нынешние сморщенные руки. Предложив гостю чай, она сама не притронулась к чашке, когда Эрика накрыла на стол: боялась, что дрожащие руки не удержат чашку и она всё разольёт на глазах у бывшего мужа.
– Ты где живёшь, чем занимаешься? – спросила она.
– Живу в Аахене, занимаюсь тем же – адвокатской практикой, – отвечал герр Хорст. – Знаешь, решил начать жизнь сначала. Женился, у меня два сына, подростки.
– Вот и ты нашёл утешение, – обречённо сказала фрау Эльза. – Это хорошо. А я всё жду Августа. Он жив, я это знаю. Чувствую. Он уже совсем большой, наверное, студент. Мы его можем не узнать, когда он приедет.
– Ты до сих пор веришь, что он жив? – удивился герр Хорст. – Но прошло столько времени! Он бы уже вернулся, если бы был жив.
– Тебе можно не верить в это – у тебя два сына рядом. А у меня один Август остался. И тот далеко. Я живу мыслями о встрече с ним. Только это даёт мне силы жить.
– Да-да, конечно, я тебя понимаю, – поспешно сказал герр Хорст. Однако эта поспешность не прошла мимо фрау Эльзы. Она поняла, что он сказал это просто так, а в возвращение Августа не верит.
– Мы с тобой потеряли Лауру, – сказала она. – Но у нас остался Август. И наш долг перед Лаурой – найти его и вернуть на родину. И если я не успею это сделать, запомни: ты должен продолжать поиски.