— Так… Ага, вот… нашёл! Итак, дорогой Яков, отвечая на ваш вопрос, сообщаю… Слушай, Яков, что корреспондент? Стиль — как в прошлом веке.
— Не отвлекайся, читай давай. Формальность — дело великое, кстати, рекомендую, когда переписываешься с пожилыми людьми, прекратить игнорировать формализм. Хотя ты и про обычную вежливость забываешь, так что считай замечание беспредметным.
— Нормально-нормально, — отмахнулся он. — Все знают, что я — чокнутый учёный, и прощают мне маленькие чудачества. — Петро рассмеялся. — Итак, дальше корреспондент пишет, что дороги между Сетнелеком и Коргоном нет. Точнее, она была когда-то, но завалена глыбами, которые падают со скал. Временами кто-нибудь её расчищает, какое-то время она функционирует, потом снова по ней никто не ездит… Ого! Яшк, последний раз аж в 1988 году её приводили в порядок, прикинь?!
— Ты читай без комментариев, как написано. И лучше вникни, чтобы представлять себе хотя бы частично, где окажемся.
— Читаю: «…перед нами там работали геофизики, они где-то камни убрали, где-то через наиболее крупные глыбы мостки сделали, но сейчас по ним наверняка никто не ездит, да и вряд ли они сохранились — столько лет прошло. Колыванцы едут на Коргон через Сентелек на Урале, два или три раза форсируя Чарыш (по малой воде, конечно), на менее мощном автомобиле не проехать по-любому. На Коргон сейчас едут через Усть-Кан, а на каменоломню есть два пути — из села Коргон вброд через реку Коргон — но на легковушке, даже типа “Нивы” или на уазике, не проехать. Надо ГАЗ-66. Есть и другой путь — через Седло — перевальчик по правому борту Чарыша выше Коргона. Но дорога тоже отвратительная. Чуть сбрызнуло — не подняться. Как ездили из Чарышского на Бухтарму, не знаю. Сейчас — конными тропами, по тому же Сентелеку, а про тележный путь тоже не знаю. Нерудка разведывала золотые россыпи на Бащелаке, притоке Чарыша. В отличие от притоков Ануя, Дрезговитой и Чёрного Ануя, где я работал и где было “неподъёмное”, мелкое золото, там были “тараканы” — мелкие самородки. Про дореволюционные россыпи не знаю, но в районе Коргона, ниже Каменоломен, по ручью Казённому был рудник. И недалеко от дореволюционной точки, известной с начала девятнадцатого века, несколько выше по течению, вели разведку и добычу уже в советское время…» Слушай, он что, про прииск Весёлый пишет?
— Про него. Вот вникай, что опытные люди про ситуацию в районе наших работ рассказывают. Там ещё про рудник материалы — посмотри папочку «Весёлый-2». Очень странный прииск, непонятный. В той же папке и про скифские рудники, прилегающие к нему, и про пещеры…
— Всё ясно, но всё равно обидно, зачем меня было за нос водить? — проворчал друг. — Подсунули мне тему «Весёлый-Сёйка», я, как идиот, перелопатил гору материалов, человечка этого нашел… который про «Весёлый»… «Весёлый-Сёйка»… — поправился он, — должен был всё рассказать. — Петро обиженно замолчал и надулся. — Вообще, очень уж у нас все на секретности помешаны и на всяких хитрых ходах. Чтобы враг не догадался? Вдруг не спит, не дремлет? А наше руководство, как всегда, на посту и бдит… — Петра несло. Давно накапливавшиеся обиды сейчас прорвались, и Ботаник, пользуясь случаем, с удовольствием высказывал их мне.
— Слушай, Петро, а ты что о концерне любимом нашем знаешь? Ну кроме того, что он даёт тебе возможность зарабатывать, не думать о хлебе насущном и реализовывать свои наработки? Так сказать, удовлетворять своё научное любопытство за счёт концерна…
— Что знаю? То, что шеф наш Сорокин Николай Николаевич, учёный с мировым именем, ну, даже очень хороший учёный, настоящий физик, знаю… я очень его уважал, ещё до знакомства, и сейчас уважаю очень, за Поломошное, прежде всего. Малая родина и всё такое, — тут он смутился, махнул рукой в сторону и сморщился. — Ведь полная безнадёга была… Особенно когда школу стали закрывать, чтобы детей в Шатохино… в интернат… Приезжаешь в райцентр в отдел образования, а там дамочка сидит неопределенного возраста — глаза пустые: «Ничего не знаю есть указание по оптимизации расходов… школа малокомплектная… нормативы не выдерживаются», — передразнил он так, что я, будто вживую, увидел чиновницу. — А, да что говорить… Зато сейчас за год как поднялись! Заводы поставили по глубокой переработке молока, пшеницу полностью перерабатываем, и всё по уму комплексно… Продукцию в своих магазинах реализуем…
— Так что же получается, у концерна задача — подъём сельского хозяйства? Нет у него такой задачи, Петя. Нет, не было и впредь не будет. Поломошное попутно получилось, плюс ещё три хозяйства в крае пришлось прикупить. Основное — посёлок пробного коммунизма и институты. Инновации — вот основное. Разработка, доведение до опытного производства. Часть производств потом пристраивается в хорошие руки. А часть дальше продолжает развиваться. В рамках концерна. В начале девяностых Ник-Ник написал докладную в ЦК с подробным бизнес-планом, что можно сделать с заделом, с наработками наших учёных в оборонке, в фундаментальной науке, в вузовской науке… Да-да, не делай круглые глаза, в вузах тогда много чего интересного открывали, разрабатывали и пытались до производства довести. Да в том же АГУ нашем знаменитый проект «Кронос» — не слышал?
— Нет.
— Вот-вот. Мало кто слышал. Но ещё услышишь. Материалы по нему недавно готовили, так что кто знает. Так вот, Ник-Ник тогда, совершенно случайно, прорвался к Бокатину и к Шенину. Они тогда науку и оборонку курировали. А времена как раз были смутные, и, видимо, на подстраховку, ему отдали всю базу данных — по наработкам, по патентам. Обещали финансами подкрепить, опытное производство сделать, да много чего обещали. Но грянул путч — и пшик, все обещания медным тазом. Сорокину пришлось выкручиваться самому. Не знаю, как он сделал и что, но концерн организовал очень быстро — подозреваю, что не без помощи спецслужб. Да что там подозрения — скорее, действительно так и было. Это сейчас Ник-Ник такой белый и пушистый загорает в Намибии, а в девяностые я даже не представляю, сколько грязи ему пришлось разгрести и через что пройти. И сейчас по этому руднику основная тема — не золотодобыча, поэтому ты со мной здесь. Золотом у нас много кто занимается, игроки очень серьёзные, и конкуренцию мы им, естественно, не составим, да и не нужны нам эти крысиные войны. А вот почему люди туда заходили, а потом выходили спустя много лет в том же возрасте и цветущем состоянии — это вопрос интересный. Есть гипотезы? Или тебе сначала пожрать надо? Что-то ты давно про еду не вспоминаешь.
— Да у меня же тут сумка с бутербродами… была… — Он поднял синюю спортивную сумку, потряс её. — Пусто… И, вправду, пожевать бы чего. Может, тормознёшь где-нибудь у кафешки? — проворчал Пётр и снова уткнулся носом в дисплей ноутбука. — Я бы от горячего не отказался. А гипотез пока нет — на месте смотреть надо. Кстати, как мы туда попадём, там же написано, что только на армейском вездеходе можно проехать?
— На нём и поедем. В Коргоне или в Усть-Кане пересядем. Да, в Коргоне, скорее всего. В любом случае ГАЗ-66 нанять — не проблема, там это основной транспорт. После коней. Слушай, всё спросить хочу, раз уж зашла речь о Поломошном… Ты там с научно-исследовательским сектором плотно контактируешь, слышал что про того непонятного стража? Всё покоя не даёт топотун поломошный. Что-то я слышал, что контакт с ним пытались установить. Ну, в любом случае, насколько я знаю, больше никаких нападений не было. Исмаилыч, царствие ему небесное согласно его вере, последней жертвой был. Я сильно не вникал, что это за хрень вообще? По РИПу вообще уже легенды ходят, недавно парни в охране про биоробота трепались. Ну, поржал с ними, отчего не развлечься? Однако наряду с этим бытует гипотеза, что, мол, волновую форму жизни открыли. Может, перестанешь гоготать и просветишь?
— Ну, новая форма жизни — это, конечно, сильно, — сказал Ботаник, просмеявшись, — но рациональное зерно в этом есть. Хотя мне вариант с биороботом больше нравится. Ладно, если без смеха, то рудник «Весёлый» заинтересовал Сорокина именно как продолжение темы Чёрной горы в Поломошном. Ты не смотрел спутниковые фотографии? Нет? Тогда слушай! Если совсем просто, то тут опять встаёт вопрос искажения геометрии пространства. Если в двух словах, то наблюдается такой эффект: все наши страхи, подсознательные особенно, усиливаются и становятся материальными.
— Да ну на фиг, как такое вообще возможно? Ну, понятно, самовнушение, внушение, особенно под воздействием наркотиков, спиртного, но ты же не скажешь, что Исмаилыча на запчасти его собственные страхи разобрали? Не сам же он себя порезал?
— Есть гипотеза, моя, что там что-то вроде индукции происходит. Излучение нашего мозга, очень слабое излучение, которое к тому же экранируется черепной коробкой, вступает в резонанс с излучением непонятной природы, изменяется и возвращается к самому индуктору — в данном случае человеку — уже в усиленном виде. Многократно усиленном. А там уже по мере испорченности каждого — люди получают то, чего боятся. Ну вот ты темноты боишься, тебе шаги и мерещились, — Ботаник хлопнул меня по плечу и рассмеялся:
— Яш, тебя в детстве великанами не пугали?
— Да пошёл ты! Ты будто ничего не боишься?
— Я? Не, я за себя не боюсь. Я за людей всегда боюсь. Вот за паром боялся, как бы чего не случилось, переживал, хорошо ли Исмаилыч закрепил машину, да много из-за чего переживаю — но не долго, так — миг.
— А слова? Ну… эта формула… как её там? Ваде ретро монструм, что ли?
— А слова — тоже волна. Тоже воздух сотрясают. Колебания, вибрации — могут усилить, могут заглушить. Ну почему было не попробовать? Волновая физика — это огромная страна, полная белых пятен! Ты даже не представляешь, какие возможности открываются! Вот что такое материя? Это энергия в относительно спокойном состоянии и…
И, оседлав любимого конька, Петро увлёкся. Я уже на следующей фразе потерял нить его рассуждений. Он постоянно забывал, что я не физик, не математик, я — юрист. И сейчас он говорил, как я понимаю, для себя. Что-то у него там, в голове, щёлкало, когда заучка проговаривал свои идеи вслух, и слова начинали складываться в стройные, почти реалистичные гипотезы, а совершенно фантастические идеи обрастали условиями, вполне даже в рамках законов физики и математики.