Он понимал, что подобное настроение с утра – плохой симптом, но записывать жалобу не стал. И без того замучили.
Холодно, но не слишком. Каблуки «Оксфордов» стучат по кирпичной дорожке, с ними звонко перестукивается трость. Этой тростью сэр Ханс обзавелся еще до замены коленных суставов, а потом не стал от нее избавляться. Во-первых, еще пригодится – суставов и костей в нижней конечности много, во-вторых, для полноты образа. Шляпа, строгий костюм – он заказывал одежду там же, где прежде заказывала для него Элизабет. Хорошо, что магазинчик оказался живучим. И дубовая трость с серебряной ручкой в виде головы борзой собаки. «Какова вероятность, что в случайно выбранный день вы встретите в аудитории динозавра? – Примерно четырнадцать и три десятых процента!» Тонкий студенческий юмор. Сэр Ханс читал лекции раз в неделю.
Его не раздражало, если первокурсник или аспирант, прибывший в Блу-Маунтин по ротации, таращились на него, как фермер с Берега Новой Надежды на голографику в небе. Не раздражали фотовспышки в поднятых руках – сбоку, за спиной, иногда и анфас. Надо понимать детей: таких, как он, на Фебе всего шестеро, и на самой Земле едва ли полтора десятка. Они знают, и им любопытно, это же хорошо, верно?
Водить ему врачи позволяли, но сегодня он доверился автопилоту. За окном машины проплывали идиллические виды кампуса: зеленые газоны, золотые, алые, пурпурные купы деревьев, кирпичные корпуса. Торопливые утренние пешеходы, их обгоняет молокосос в роликовых ботинках, по выделенным полосам бесшумно, брошенными камешками на льду, скользят синие электрокары. Сэр Ханс пролистывал очередные результаты анализов со скептически-презрительной миной: как студент результаты экзаменов, обидно низкие, но с другой стороны, и не очень-то хотелось. Онкомаркеры, кардиомаркеры, р16 и прочие. Почки и печень, как всегда недовольные медикаментозной нагрузкой, – нудный мелкий ежедневный чек-ап, нескончаемый ремонт здания, которое давно пора сносить к чертовой матери, освобождать место новому. Выращенные экстракорпорально печень и почки были сравнительно молодыми – двенадцать и десять лет? нет, десять и восемь, всего-то – но прозябание в этом теле им явно не нравилось.
Практическая геронтология – жестокая наука. Особенно ее передний край. Бесконечная позиционная война: человек и природа, живое и неживое, не поймешь, кто на чьей стороне. Ножи и лазеры тут не армейские, но восьмидесятилетним новобранцам быстро все объясняют про дисциплину и боль. А стодвадцатилетний ветеран сам всякого обучит. О разновидностях боли и медицинских унижений мы знаем… нет, не будем говорить «всё», дабы не искушать судьбу. Есть еще, например, полная замена кишечника.
– Доброе утро, Аса, дорогая.
– Доброе утро, сэр Ханс. – Сегодня в преддверии Очень Большого Компьютера сидела славная женщина. Она улыбалась так, будто действительно была рада ему. Редкость. Обычно сквозь уважительную гримасу просвечивает отвращение, тень страха: вдруг возьмет да помрет прямо сию секунду, именно у меня на руках? Или начнет бредить и заговариваться, так что будет жутко и неловко?
Аса протянула ему декодер, он привычно коснулся контакта тыльной стороной кисти, где был чип. Вид собственной руки рядом с розовыми Асиными пальцами заставил поморщиться.
– Свободны четвертый и пятый терминалы. Ваше время через десять минут.
Постукивая тростью, он прошел в святая святых. Некоторые что угодно бы отдали, чтобы вот так запросто ходить сюда по три раза в неделю. Прежнего душевного подъема не было – к хорошему быстро привыкаешь. И все же, надо признать, это самый радостный час.
Пока расположился, пристроил трость в углу, раскрыл свой комм, нашел нужные файлы, прошло пять минут. Еще успею проверить имплант.
Сэр Ханс достал из бювара «зарядник для головы», привычно вытянул шнур, ощупью подсоединил к разъему. Датчики показали норму: чертова штуковина пока не заржавела и не проголодалась, можно с чистой совестью отложить подпитку до вечера или вообще до завтра. А тут и высветилась приглашающая заставка, можно начинать.
Итак, Ира Штайн, 12 полных лет, родилась на Южном берегу. Геном, транскриптомы, протеомы, наложенные на дневник состояний – полный индивидуальный профиль, результаты осмотра, анамнез. Дистрофия сетчатки, предположительно наследственная. Ответ на лекарственную терапию – некоторое замедление процесса, ответ на генную терапию нулевой. Ну естественно, генная терапия виновата. А совсем не тот факт, что девочка не попадает ни в одну из четырех широко распространенных групп, а также ни в одну из тех двадцати изученных ранее, что реагируют нетипично. Особенная у нас барышня. Как и мы все, как каждый из землян и фебиан.
Ну конечно. Нашли мутации – получили повод назначить генную терапию, потом поудивлялись, отчего это она неэффективна, а потом с еще большим удивлением констатировали, что мутации в серпиновом гене у барышни, хоть не синонимичные, не влияют на структуру. Как же мало проку в самой продвинутой технике и самых гениальных программах, когда ими управляет носорог. И даже не так: чем умнее компьютерные программы, занятые интерпретациями, тем ленивее и глупее оператор. Хочешь получить умный ответ – спрашивай умно.
Серпины тут ни при чем. И мембранные белки всем бы такие. А вот факторы транскрипции при этих белках… да, их у нас много, но, интересно, кто-нибудь там обратил внимание, что девочка – аллергик? По-хорошему, ничто не заменит осмотра в офлайне, но даже на видеороликах заметна краснота в углах рта и между пальцами. Для кого, хотел бы я знать, эти ролики подшивают к остальным документам? Сколько драгоценного времени бы сэкономила элементарная внимательность, если бы кое-кому отключить этот снобизм, «а зачем нужен осмотр пациента, когда получены все омы»… Вот я, например, крепко подозреваю, какая именно мутация вызвала эту пакость. И сейчас мне машина поищет, что будет, если скорректировать именно ее.
Livelnteractome – программа серьезная, без глупостей визуализации. Графы, иерархические уровни, сети из сетей, таблицы в таблицах. Электронные копии генов, их продуктов, регуляторов генов и генов регуляторов кружились в своем пчелином танце. Виртуальный человек – огромный голем из букв и цифр, чуть менее непредсказуемых, чем погода на месяц вперед – покорно превращался в юную Иру Штайн. А затем – в Иру Штайн с одним исправленным геном в тканях глаза.
Конечно, в этих расчетах участвовала биохимия – структура белков, укладка ДНК в определенном месте и во всех хромосомах всех клеток, и при желании можно было бы взглянуть, на что похож белок и ладно ли он взаимодействует с другим. Опытному пользователю редко требовалось видеть более высокие уровни – как живет глаз девочки после генной коррекции, как тает, чтобы в ближайшие пятьдесят лет не появляться снова, мутное пятно в центре поля зрения. Шахматист не думает о фигурах как о резном крашеном дереве, и ни к чему отвлекать Очень Большой Компьютер на пустяки.
Первая версия, как обычно, оказалась ошибочной, зато вторая сработала. Для очистки совести проверил и третью, но это тоже была пустышка. Оставалось пробить побочные эффекты, и тут сэр Ханс понял, что не один в кабине. За спиной у него топтались и тихо покашливали.
Женщина. Лицо – мужское, вызывающе ненакрашенное, строгая женская прическа – гладкие волосы, узел на затылке. Мужской костюм с женской застежкой. Кожа бледная, мешки под глазами. Сами глаза как будто бы в порядке. Мама девочки?
– Профессор Коппер, – четкий полупоклон.
– Добрый день. Что у вас?
– Клара Тулле, федеральное агентство расследования. У меня к вам несколько вопросов.
– Так вы не по поводу Иры Штайн?
– Нет, прошу прощения.
– Вон, – сказал сэр Ханс.
Клара Тулле вскинула голову. Странным образом негодование сделало ее более женственной.
– Профессор, я прилетела из Олдрина…
– Сударыня, вы украли у меня уже минуту времени. До свидания.
– Но мне сообщили, что у вас сегодня свободный день! Я пыталась связаться с вами напрямую, но, возможно, вы не получали моих запросов.
Последняя фраза была исполнена яда. Сколько ей лет – тридцать, пятьдесят? Вот уже поколение правнуков выросло, обзавелось табельными устройствами, чинами, правами, допусками и указывает мне, что я должен делать.
Сэр Ханс оглянулся на монитор: программа работала и пока ни о чем не спрашивала.
– Миз Тулле, очень коротко. Колледж любезно подарил мне несколько часов времени квантового компьютера Блу-Маунтин. Часть этого времени я использую для благотворительного медицинского консультирования. Малообеспеченных пациентов по квотам направляют несколько клиник, желающих больше, чем у меня возможностей. Люди ждут, хотя ждать могут не все. Благодаря вам у меня сегодня осталось… двадцать четыре минуты. («Двадцать три, учитывая время, которое я потрачу, ругая эту дуру с невидимыми погонами и вспоминая, о чем думал перед этим».) Прошу вас.
– Хорошо, я подожду. Извините.
Дверь с шипением встала на место. Как эта нахалка прошла мимо Асы? Ладно, хватит, не до нее.
Он закончил с побочкой и сбросил результаты себе в папку. Все бумажки, разъяснения для родных и лечащих врачей, с выделенными красным «как можно быстрее» и «строго согласно предписанию» – все это потом, дома, для этого вычислительные мощности не нужны. Оставшееся время можно отдать следующему пациенту.
Когда он вышел, миз Клара Тулле из федерального агентства сидела у Асы, в кресле для посетителей. Как примерная девочка, сложила руки на коленях, устремила на него ясные глаза.
– Профессор Коппер, теперь мы можем поговорить?
– По-видимому, это неизбежно, – проворчал он, укоризненно покосившись на секретаря. – Теперь я располагаю временем, задавайте ваши вопросы.
– Вопросы конфиденциальные, они касаются расследования, которое я сейчас веду.
– У меня нет персональных апартаментов в этом здании. Если разговор длинный, давайте переместимся в лабораторный корпус.