Будто откликаясь, на кухне соседней квартиры лязгнула форточка, распахнулась под напором горячего воздуха. Из нее повалил дым; на подоконник легли оранжевые отсветы. Стекла дребезжали. Громыхнуло — утробно, мощно, и я дернулся как ужаленный: еле слышимый, словно издалека, донесся детский рев. По-настоящему, взахлеб. На меня точно спикировал десяток разъяренных ос. Я присел, закрывая лицо от ядовитых жал, в глазах потемнело. Ситуация донельзя напоминала… А, черт! Николаев вот-вот пойдет на второй крут! Спасать, как же. Взрослые — ерунда, их жизнь давно испорчена, у них, ха-ха, есть выбор. Да или нет. Николаев обязан спросить, если человек в сознании. Правда… никто еще не отказывался. Но ребенок?!
Кто живет в квартире? Хоть убей, не помню! Дежурные «здрасте — до свидания — соль не одолжите?», а встретишь в магазине — и не узнаешь. Сколько у них детей, один? Какого возраста? Почему ребенок не догадался выйти на балкон? Взрослых нет дома?
Спину обдало жаром: дым накатывал волнами, частички гари — осиная стая — роились, отблескивая угольно-рдяными брюшками. Полотенце высыхало, и дышать становилось все труднее.
Что же творится у соседей? Или все не так плохо? Лаврецкий, не оправдывайся! Ясно, что поджилки трясутся: геройствовать на словах — совсем не то, что на деле. Раз у тебя горит, значит, и там. Стало быть, надо лезть. Достану, потом — на балкон, выберусь на крышу… А если не сумеешь? Погибнете вместе! Тем более… вдруг их двое? Я лихорадочно пытался вспомнить — и не мог. Мысли расползались драной ветошью.
Зачем тебе лезть за детьми? Зачем?! Потому что тогда их спасет Олег! Врагу такого не пожелаю.
Я прикинул расстояние между балконами: прыгнуть не сумею, не спортсмен. Однако допустить, чтобы этот негодяй…
Я расшвырял барахло и, поднатужившись, выдрал из-под матраса доски. Перекинул на соседний балкон. Чертовски ненадежная опора, но что делать? Поборов страх, я залез на перила.
Мир ухнул в тартарары, под ногами разверзлась пропасть: тянула в себя, засасывала.
Заставив себя не глядеть на землю, я сосредоточился на балконе. Тот был почти пуст, в углу приткнулась кособокая самодельная этажерка, на обшарпанном табурете стоял таз с прищепками, хорошо видными отсюда.
Прикрыв глаза, я ступил на шаткий мостик.
Только не смотри вниз, не смотри… Шажок. Другой. Ме-едленно. Та-ак, молодец. Доски — шампуры громадного мангала — предательски гнулись.
От напряжения я весь взмок. В голове плескались обрывки дурацких мыслей: сорвусь, упаду… если не умру сразу, то… Боязнь шла рядом, окатывая зябкой дрожью, от которой стучали зубы. Жутко хотелось повернуть назад.
Мог бы — влепил бы себе пощечину. Трус! Слабак!..
Прилив злости смахнул оцепенение. Я будто начал двигаться быстрее… не знаю почему — так казалось.
Сегодня быстрый слой держался недолго — часа полтора по внутреннему времени. Снаружи прошло минут шесть. Я был готов к отключению и последнего из спасенных — мужчину лет… уже сорока — не отдал напарникам, а вынес из подъезда самостоятельно. Чутье не подвело: секундой позже меня выбросило в нормальный, медленный поток. Мужчина был с девятого, я не у спел обследовать этаж до конца.
Потерявшего сознание человека забрали санитары, а я без сил упал на газон — внезапно, резко начался откат. Дело привычное, однако сегодня пришлось особенно туго. Я действительно устал. Доктор прав: нельзя нарушать режим. Но кто бы спасал людей, попавших в огненную ловушку? Ясно, что друзья-товарищи. Вопрос в том, скольких бы успели спасти.
Даст бог, на девятом никого больше нет, а с нижних я вытащил всех. Остальных снимут с балконов. В голове звенело, перед глазами расплывались цветные пятна. Я с трудом перевернулся на спину, уставившись в низкое свинцовое небо: там бугрились тучи. Или это дым марает облака? Попытался сесть и не смог. Тело отказывается служить, жесты — медленные, неуверенные, как у пьяного, любое движение отдается болью в висках и затылке.
Подбежала толстая докторша, начала щупать пульс.
— Нормально, — просипел я. — Живой.
Она отошла к носилкам для пострадавших; возле «Скорых» с распахнутыми дверцами хлопотали врачи, фельдшеры и медсестры. Полураздетых, чумазых от копоти людей в обгоревших лохмотьях отводили, закутав одеялами. Куда — я уже не видел.
Моя группа продолжала работу вместе с отделениями газодымозащитников. Как и всегда.
Что-то худо… наверное, отрублюсь. И в больницу, с сиреной… к доброму доктору Айболиту Ивановичу…
Над головой возникли микрофон со знакомой «пятеркой» на ободке и бледное лицо репортера. Оператор за его плечом навел на меня камеру. Оранжевые блики на объективе, рев пожара в стороне. Газодымозащитники борются за людские жизни, а чмо в модном, с искрой, пиджаке красуется перед зрителями.
— И вот наконец мы видим героя после работы. Видим, как он отдыхает, развалившись на травке, точно свинья в грязи…
— Пшел вон! — чья-то рука оттащила юнца, исчез и оператор. Я узнал Костин голос. — Плотный огонь на девятом с левого угла дома, — сообщил он, на миг зависнув надо мной. — Посередине и справа — чуть меньше. Но там пусто, ни одного человека. Продолжаем эвакуацию с фасада.
— Уверен? — прохрипели.
— Судя по внешнему осмотру…
— Внутри, Костя!
— А ты разве не?..
У носилок, а мне показалось — над ухом раздался женский крик;
— Ребенок, мой ребенок!
И проклятая память отозвалась давним: «Дети, где мои дети?!», тасуя воспоминания, как шулер колоду карт. Я не мог слышать тот отчаянный стон, узнал только со слов Кости. Но подсознание считало иначе: твой приговор, Феникс. Плати!
Утешая женщину, вклинилась пухлая докторша:
— Вы не переживайте, мы всех найдем. Кто у вас, мальчик? девочка?
— Мальчик! — рыдала женщина. — Семь лет…
— Какой этаж?
— Девятый, семьдесят вторая квартира! Первый подъезд.
— Девятый этаж, мальчик, семь лет… — говорила врач в сторону. — Нету? Как нету?.. Посмотрите в третьей машине! И там нет? Женщина, вы уверены, что ребенок…
— Да, да! Боже, спасите его! — Несчастная бросилась к подъезду; ее перехватили. Горький плач матери рвал душу.
Память, гадина, тотчас выдала ложную картинку. У меня свело скулы, многие так при упоминании лимона кривятся.
Полотенце, размотавшись, сползло с лица. Хотел поправить и чуть не соскользнул с узкого мостика: доски угрожающе закачались — мир под ногами ходил ходуном. Чувствуя, что падаю, я оттолкнулся и прыгнул вперед и вверх. Уцепился за протянутый на крышу кабель и, с грохотом опрокинув таз, шмякнулся на балкон. Тело взорвалось болью.
Доска проскребла по бетону, улетая вниз, следом — вторая. Звука падения я не услышал, но там закричали. Кое-как поднялся, осмотрелся — вроде цел. Ладони ссадил, да ноет ободранное колено. Ерунда. Подобрал полотенце. Хоть в этом везет: без тряпки — никак.
Пошатываясь, а кренило меня изрядно — непонятно только, с чего? — приник к закопченному окну, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь. Постучал — нет ответа. Дети где-то в глубине квартиры: прячутся, глупые. Так двое или один? Я шарахнул каблуком по балконной двери — рама хрустнула, и дверь слегка приоткрылась. Из щели вырвались мглистые струи. Я ударил снова: дверь распахнулась. Со звоном брызнуло матовое от наполнявшего комнату дыма стекло. Горячий поток выметнулся навстречу, чуть не сбив с ног, и я уткнулся в пол: поверх длинным языком разворачивалась огненная полоса. Полотенце на лице было едва влажным, но идти назад… отступить? Нет! Прикрыв голову, я на четвереньках ввалился в обжигающее марево.
Превозмогая слабость, я оперся на локоть, сел. За милицейским оцеплением, задрав головы, толпился народ; кто-то громко ахнул, указывая на дом. Я обернулся. На верхотуре, балансируя на узкой доске, с балкона на балкон шел мужчина. Видимость из-за дыма отвратительная, ничего не разобрать, но этаж был… девятым. Окна — прямо над горящим участком восьмого. Девятый и сам уже полыхал, хотя бойцы расчетов старались вовсю.
Что там внутри? Сумеет ли парень вытащить ребенка? Он явно не представляет, во что ввязался!
Человек осторожно продвигался вперед. Люди затаили дыхание.
— Сестра, — я поймал за край халата пробегавшую медсестру. — Позовите вон того, чернявого, у носилок. Это Константин, наш медик.
— Мы займемся вами, как только закончим с пострадавшими.
Мужчина наверху оступился, потерял равновесие, и толпа вновь ахнула. Но смельчак не растерялся: ласточкой перемахнув через перила, он оказался на балконе. Доска соскользнула, кувыркаясь, рухнула вниз. Мужчина вышиб балконную дверь и скрылся в квартире. Черный дым хлынул изнутри фонтаном, огненный факел облизал козырек над балконом, вспузырил лохмотьями битумное покрытие и сник, оставив хлопья сажи.
Да что он творит, кретин! Спровоцировал выброс пламени! Нельзя так резко врываться в помещение: с притоком кислорода тление сменится горением. Сейчас там все займется, а поблизости ни одной автолестницы!
— Быстро зови Костю! — рявкнул я.
Медсестра ойкнула, прикрыв рот ладонью, и убежала.
— Давай, — убеждал я Костю. — Коли стимулирующее!
— Ты ненормальный! — орал он. — Сердце не выдержит! Посмотри на себя — в гроб краше кладут!
— Да я ходил два раза подряд! И три ходил! Ниче, выдюжу!
— Когда ты ходил?! По молодости!
— Коли, говорю!
— Ты отключился, Олег! Спекся! Я что, слепой?
— Они десять раз задохнутся! — прорычал я. — Что ты меня жалеешь? Их пожалей!
Через минуту я уже сидел, поддерживаемый двумя санитарами, а Костя вкачивал мне гремучую смесь собственного приготовления. Разработал он ее давно, когда я и в самом деле мог вновь ускориться после отключения. Но с тех пор организм изрядно сдал, сердце пошаливало, и между ускорениями требовался все более длительный отдых. А уж искусственными включениями я не баловался лет пять.