Гражданское и этническое
Гражданский национализм на Манежной площади[47]
Феодализм без «божественного права»
Одно из положений французской Декларации прав человека и гражданина 1789 года гласило: источником суверенной власти является только нация. Этот принцип ознаменовал вход одновременно в эпоху демократии и в эпоху национализма. Национальный и демократический принцип обоснования власти идут в современности рука об руку. Идея нации в этом контексте выражает тот факт, что власть не может исходить от народа, если этот народ не обладает общностью самосознания и культурной однородностью, необходимой, как минимум, для взаимопонимания и взаимного доверия людей а, как максимум, для возникновения эффекта «общей судьбы» и «общей воли».
То есть, конечно, на уровне локальных сообществ, местного самоуправления демократия вполне может обходиться без нации. Но на уровне большого общества – нет.
Поэтому принцип многонациональности государства, унаследованный нами от СССР, оказался барьером для демократизации. Мы без конца воспроизводим традиционную конструкцию «верховной власти», вознесенной над обществом, – но уже без каких-либо традиционных или идеократических опор и оснований для этой конструкции.
Российский правящий класс сегодня – это номенклатура без коммунизма и феодальная знать без идеи божественного права. Это весьма двусмысленное положение.
Мне кажется, болезненное отношение власти к национальному вопросу связано именно с этой беспочвенностью ее собственного положения в национальной системе координат. Суть дела не в том, что национальный вопрос может взорвать «многонациональную» страну, а в том, что он может подорвать вненациональную власть в ситуации отсутствия объединяющего наднационального проекта.
Первое, что приходит в голову при осознании этой проблемы, – стремление воссоздать наднациональные основания власти. Но таковые, к несчастью или же к счастью, не обнаруживаются. Даже если закрыть глаза на все издержки идеократической модели и масштабы политического насилия, связанного с ее утверждением, в нашем распоряжении просто не существует всепобеждающего «учения», способного выдержать такие нагрузки, обеспечить такую энергию и собрать государство на вненациональных принципах.
«Общероссийский патриотизм» как таковой не может его заменить (вопреки мнению премьер-министра, высказанному на уже упомянутом заседании Госсовета): идея Родины является аспектом национального сознания, а никак не наднациональным принципом, соответственно, поиски в этом направлении отсылают скорее к теме некоего нового этапа нациестроительства, а не нового имперского проекта.
Имперского проекта (как альтернативы национальному) в России нет, есть только имперские фантомные боли. Поэтому сегодня позиция «имперского» осуждения национализма равнозначна позиции собаки на сене. Перед нами не стоит выбор между империей и национальным государством. Есть только выбор между национальным государством – и государством несостоявшимся.
Как ни странно, реальность именно такого выбора сегодня признается многими – даже во власти. Так, еще до событий на Манежной площади, летом 2010 года, когда президент Медведев общался с членами Совета по правам человека, он сказал, что если мы не сформируем российской национальной идентичности, то «судьба нашей страны очень печальна». Это означало, что, во-первых, глава государства фиксирует отсутствие полноценной национальной основы у сегодняшнего государства, со всеми вытекающими последствиями для судьбы этого государства. И что, во-вторых, он, по всей видимости, делает ставку на более последовательное проведение принципа единой гражданской нации.
Два пути в одну сторону
В привычном понимании «гражданская нация» – это нация, точкой отсчета для которой является государство, единство правового и политического порядка, а не культуры, языка или происхождения. Попытка двигаться «от государства к нации», т. е. стремление обеспечить национальную легитимацию и национальную лояльность уже существующим формальным институтам, для действующей власти – вполне естественная стратегия.
Но эта стратегия, как и любая другая, может быть успешной лишь в том случае, если не является стратегией самообмана.
Между тем в нашем политическом и экспертном обиходе идея гражданской нации воспринимается сугубо мифологически – как некий залог всеобщей гармонии в противовес опасной, конфликтной идее этнической нации.
В частности, она воспринимается как формула безболезненной интеграции Кавказа, т. е. интеграции, происходящей как бы автоматически, в силу того, что мы отказываемся от «русской» нации в пользу общей для всех «российской». Это очень наивное представление.
Дело в том, что гражданская нация требует не менее интенсивной общности и даже однородности, чем этническая. Это однородность политической культуры и гражданского сознания.
Есть ли эта однородность между нами и Кавказом? К сожалению, нет. Потому что именно от кавказских лидеров мы слышим, что законы шариата выше законов России. По поведению кавказской молодежи мы видим, что и законы адата тоже выше законов России. Именно в кавказских республиках властям обещают на выборах уровень поддержки в 110 %, а русского назначенца, крупное должностное лицо, присланное из Центра, просто, как куклу, выносят из кабинета – он не прошел этническую квоту. Это все иллюстрации огромного перепада в гражданской, правовой и политической культуре между Центральной Россией и Кавказом.
Формирование гражданской нации означает устранение этого перепада. Возможно ли это? Наверное, да. Но это и есть ассимиляция. Только не этнографическая, а собственно национальная. Ассимиляция в единую гражданскую культуру.
Разумеется, единство правовой и политической культуры немыслимо в отрыве от единства культуры как таковой. Сильная гражданская идентичность в России может быть выстроена только на основе стандарта русской высокой культуры и русского исторического сознания. Других ресурсов гражданской идентичности в нашем распоряжении просто нет.
Но даже если отвлечься от этого обстоятельства и вообразить себе «чистую» политико-правовую ассимиляцию Кавказа без культурной, то это было бы поворотом такого масштаба, что в случае его осуществления этнографические особенности Кавказа, включая пресловутую лезгинку, уже никого волновать не будут. Они утратят политическое значение.
Иными словами, как бы мы ни двигались – в русле этатистского национализма, «от государства к нации», или, наоборот, в русле национализма этнического, от культурного единства к политическому и правовому – в любом случае нам предстоит выполнить одну и ту же первоочередную работу: эффективно «перевоспитать» тех, кто предпочитает «законы гор» или кишлаков гражданским законам.
Гражданство против господства
В свое время известный публицист и социолог Сергей Кара-Мурза опубликовал статью «Кондопога как коллективное самоубийство»[48], в которой протестные действия местного населения Кондопоги в ответ на резню, устроенную в городе представителями чеченской диаспоры, описывались как криминальный разгул трайбалистского сознания, который преграждает нам путь к обетованной земле гражданского национализма. Такой диагноз в исполнении уважаемого мной автора довольно сильно меня удивил. Он звучал абсолютным диссонансом по отношению к моему восприятию кондопожской ситуации, но главное – по отношению к собственным декларируемым принципам автора. Требование – во имя общегосударственной стабильности – терпеть беспредел феодальных банд, претендующих на роль «новых господ» и ведущих себя как завоеватели, можно считать чем угодно, но только не проявлением гражданского национализма, к которому апеллирует Сергей Георгиевич.
Конечно, требование покорности по-своему рационально: обычно оно повышает шансы выжить. Но гражданственность начинается именно с отказа от этой рациональности выживания-через-терпение в пользу того, что Гегель называл «борьбой за признание».
В том, что требования кондопожцев были сформулированы на языке этнических категорий, а не на языке немецкой классической философии, нет никакого признака трайбализации русского населения. Это всего лишь признак его адекватности. Если хищнические кланы образованы по родоплеменному признаку, что не редкость при феодализме, то вполне естественно, что при их демонтаже этот признак также становится основным. Русские не сами трайбализируются. Они всего лишь адекватно описывают окружающие их трайбалистские структуры. И кстати, они совсем не хотят поставить на их место аналогичные структуры славянской закваски.
Можно отметить и еще один парадоксальный момент в позиции советского государственника. По сути, автор не просто предлагает людям терпеть гнет этнических мафий, рассчитывая и надеясь на государство. Прежде всего он предлагает терпеть вопиющее бессилие, демонстративную несостоятельность самого государства, чтобы ненароком не разрушить то, что осталось. Опять же, по-своему рационально. Но для того, что можно назвать духом государства, последствия этой логики абсолютно разрушительны. Дело в том, что смириться с несостоятельностью государства мы можем только в одном случае – если признаем его абсолютно чуждой силой, до которой нам нет дела и которой нет дела до нас. Но чем в большей степени мы считаем это государство своим, то тем меньше готовы смиряться со слабостью или подлостью тех, кто действует от его имени.
А слабость и подлость представителей власти, увы, приходится наблюдать на примере множества больших и малых «кондопог», замаячивших на карте России. В основном это малые города и поселки (Сальск, Сагра, Зеленокумск, Пугачев…), в которых этнический фактор приобретает особую социальную окраску – на фоне скудной местной экономики диаспора, которая «держит» лесопилку или рынок, чувствует себя действительно полноценным коллективным феодалом, «хозяином местности». Но в какой-то момент самой яркой точкой на этой конфликтной карте неожиданно оказался центр столицы – я имею в виду протесты на Манежной площади после убийства одного из фанатов «Спартака».
Благонамеренной публикой эти протесты, естественно, клеймились как симптом «одичания улицы». Если Болотная площадь впоследствии была воспринята как демонстрация гражданского достоинства, то Манежной площади в этом достоинстве было заведомо отказано.
Интересно почему? Из-за брутальности фанатской молодежи? Но смысл фигуры гражданина в эпоху буржуазных революций состоял именно в том, что она отрицала – в том числе силой – претензию на господство, на которой основывались социальные отношения феодальной эпохи. Она ниспровергала стратегии устрашения, которые сводили большинство к положению людей низшего сорта.
Нерв протеста на Манежной площади состоял именно в том, что русская молодежь отвергает эту неофеодальную претензию на господство, которую она улавливает со стороны Кавказа. Она резонирует не на «чужеродную внешность», как полагают наивные ксенофобы от либеральной публицистики, а на очень внятный для обеих сторон экзистенциальный вызов.
Она видит ритуалы доминирования, прошитые в поведенческом коде. Она видит технологии этнического доминирования, основанные на эффективном сочетании неформальной самоорганизации (клановые связи, структуры бизнеса и организованной преступности) с формальными институтами (власти национальных республик, их полпредства в регионах). И в ответ на эти сигналы господства она пытается сказать – а сказать это можно только действием – «мы не рабы». Можно согласиться, что в этом неожиданном пробуждении «детей Спартака» еще не заключено никакой позитивной программы, но нельзя не видеть, что в нем уже заключен моральный смысл гражданственности.
Гражданская нация начинается со слома этих технологий демонстративного доминирования, бескомпромиссного демонтажа насилующих общество клановых структур.
Собственно, она потому и называется гражданской, что состоит из граждан, а не из кланов, феодальных семей и привилегированных сословий. Это именно то состояние, к которому стремится сегодня русское большинство.
Исправление имен
В этой связи уместно вспомнить, что точным антонимом к «гражданской нации» является, вопреки клише, не «этническая нация», а «сословная нация» – позиция, которую обосновывает историк немецкого национального движения Отто Данн. «В старых европейских государствах, – пишет он, – можно выделить два этапа становления нации как политического образования, а вместе с тем идве основные формы нации:сословную и современную гражданскую нацию»[49]. Точного аналога «сословной нации», о которой говорит Отто Данн, в нашей ситуации нет (проблема не в том, что «знать» монополизировала национальную идентичность, а в том, что она не имеет к ней никакого отношения – в конце концов, неофеодализм во всем является уродливой пародией феодализма), – речь скорее о безнациональном сословном обществе.
Но само понимание того, что гражданский принцип противостоит сословному, кланово-корпоративному, а не этническому принципу как таковому, для нас крайне важно.
Это, с одной стороны, позволяет точно обозначить политическое острие протеста, противопоставив растущее гражданское самосознание рецидивам сословного общества и структурам «нового варварства». И с другой стороны – избежать противопоставления этого растущего гражданского самосознания большинства его этническому самосознанию.
Для современных наций, давно вышедших из пеленок родоплеменного строя, гражданский национализм не является альтернативой этническому, а является той фазой его развития, когда коллективная свобода становится действительной основой индивидуальной свободы и равного достоинства каждого из нас.
Нации и национализм: опыт типологии