На пути он встретился с дружиною полоцкого князя Василько Рогвольдовича.
— Ну, братцы, — сказал Всеволод своим воинам, — не пришлось бы нам здесь драться. Ведь этот самый князь Василько был сослан моим отцом в 29 году в Константинополь. Он наверное захочет отмстить сыну.
— Не бежать же нам от него, — сказал любимец князя Павел.
Всеволод послал к полоцкому князю несколько человек уполномоченных и вместе с ними Павла.
Князь принял их в шатре.
— Чьи вы люди? — спросил их князь.
— Князя Всеволода Мстиславовича, — отвечал ему Павел, — бывшего князя новгородского, несчастного…
— Сына моего злодея! — мрачно проговорил князь. — А отчего же бывшего? Отчего же несчастного?
— Бывшего оттого, что новгородцы выгнали его, а несчастного потому, что он скиталец. Может ли изгнанник быть счастливым?
— Значит сам Господь отмстил за меня сыну и дал ему изведать, что значит быть в изгнании?
— Да, если хочешь, то так. Князю Всеволоду досталась тяжкая доля. Он был и в заключении и в изгнании, а теперь едет в Новгород, но что его ждет — неизвестно.
— Позовите князя вашего сюда, — отвечал им Василько, — зову его как друга, как брата.
Князья встретились в палатке Василько.
— Грешно, конечно, радоваться несчастью ближнего, — сказал Василько, — но я радуюсь и радость эта послужит тебе, князь, на пользу. Я не только не стану мстить тебе, но провожу тебя через свою область, чтобы тебя никто не обидел.
Василько приказал своей дружине готовиться и с честью проводил Всеволода через всю свою область.
Подойдя ко Пскову, Всеволод нерешительно вошел в город, но был встречен с душевным гостеприимством. Именитые люди стали его уговаривать остаться у них и послать сначала узнать в Новгород, точно ли новгородцы желают его возвращения.
Все пережитые несчастья сделали Всеволода осторожным и он, действительно, отправил в Новгород гонца. Новгородцы, услыхав, что князь Всеволод во Пскове, так рассердились, так взволновались, что стали грабить дома его доброжелателей и всякого, мало-мальски расположенного к князю человека обкладывали пенями. Они, таким образом, собрали 1.500 гривен.
Святослав, услыхав, что Всеволод намерен снова появиться в Новгороде, призвал на помощь брата и половцев и двинулся на Псков.
— Нет, — говорили псковичи, — мы приняли князя и не должны выдавать его головою.
Псков в то время был окружен дремучими, непроходимыми лесами, по которым были проложены лесные дороги. Псковичи завалили эти дороги и так энергично приняли меры, что Святослав дошел только до Дубровны и, побившись, побившись тут, порешил, что ему лучше вернуться.
Таким образом, Псков сделался отдельным княжением. Всеволод, убедившись в верности псковичей, послал своего любимца Павла за своею женою и семьею.
Княгиня с детьми и прислугою благополучно добралась до Пскова, где князь уже начал строить себе хоромы.
Паша, выйдя замуж за Павла, по-прежнему осталась в доме князя, где считалась не прислугою, а близким родным человеком.
С этого времени Всеволод жил мирно и мудро управлял своим городом. Его народ чтил и уважал своего набожного благочестивого князя Всеволода-Гавриила, гробницу которого и древнее оружие до сих пор показывают во Пскове в соборной церкви.
ТАТАРСКОЕ ИГОИсторическая повесть
Глава IБегство
Только что выглянувшее солнце осветило крутой берег чудного синего Днепра. Среди зелени густых садов сверкали куполы церквей и виднелись дома. То был прелестнейший город Киев, окруженный высокою белою стеною с большими воротами и башнями, выстроенными в византийском вкусе.
Казалось бы, в такое раннее время город должен был еще спать, а между тем все были на ногах и по дороге из западных ворот тянулись телеги, нагруженные всяким скарбом, на котором сидели женщины и дети. Не только у взрослых, но даже у детей лица были встревоженные.
— Не плачь! — крикнула какая-то старуха на мальчика, — а то отдам злым татарам!
— У, злой татарин! — кричал еще кто-то.
Слово «татары» повторялось на все лады и не мало проклятий сыпалось на их головы.
На той же дороге, у городских ворот, стоял красивый белокурый юноша лет двадцати с чем-нибудь и держал за обе руки прелестную черноглазую девушку, в красном платке на голове. Подле девушки стоял седой старичок, ее дедушка.
— Ну, пора, пора, проститесь, — сказал дед, — вот и солнышко выкатилось.
— Ну, прощай, Фрося, — проговорил Юрий Чебушов, — прогоним татар, приеду за тобой. Жди только меня.
— Вот тебе, клянусь этим солнышком, — сверкая глазами, вскричала девушка: — что буду ждать тебя до седых волос и не только не выйду замуж, но даже и не взгляну ни на кого.
Жених с невестою простились, дедушка благословил своего будущего внука и увел плачущую Фросю.
Юрий посмотрел им вслед, перекрестился и тихо побрел к городским воротам, из которых с воем и причитанием выезжал народ.
Это происходило в 1240 году. За год до этого к Киеву подходил внук Чингис-Хана Мангу, посланный осмотреть Город. Стоя на высоком берегу Днепра, он был очарован Киевом. Но войска с ним было немного и потому он не решился напасть на город, а стал пробовать склонить лестью жителей отдаться в подданство.
Дед его Чингиз-Хан остался после отца своего тринадцатилетним мальчиком, но, несмотря на детский возраст, выказал жестокость вовсе не детскую. Звали его тогда Темучином. И вот подданные взбунтовались против хана ребенка. Темучин же собрал войско, усмирил мятежников и сварил их живьем в семидесяти котлах.
Этот решительный и жестокий мальчик завоевал множество кочующих народов, был прозван Великим Ханом или Чингиз-Ханом и, как ураган, двинулся с своими татарами и монголами из Азии в Россию.
Умирая в 1227 году, он завещал сыну своему окончить после него завоевание всего света и мириться только с побежденными народами.
Сын его послал племянника своего Батыя, с 300.000 воинов, завоевывать русские земли. И тут начались страшные бедствия. Татары задавили своим количеством русских, людей несомненно храбрых, но слабых постоянными ссорами своих князей.
Так вот внук этого Чингиз-Хана был послан Батыем посмотреть, что это за город Киев и узнать, нельзя ли захватить его без боя.
Мангу послал в Киев послов, уверенный, что киевляне, наслышавшись о татарском погроме, непременно примут подданство, но гордые киевляне убили послов и над их кровью дали обет не принимать постыдного мира. Так поступил народ, но князь киевский Михаил Всеволодович, боясь мести татар, бежал вслед за своим сыном в Венгрию. Вместо него покинутый город был тотчас же захвачен Даниилом Галицким, который, в свою очередь, тоже бежал. Начальником или вождем в городе был оставлен умный и храбрый боярин Димитрий.
В описываемое нами время киевляне с ужасом узнали, что к Днепру подходит страшный Батый со своими несметными полчищами.
В одном из красивых домов города, окруженном роскошным фруктовым садом, в комнате, уставленной сундуками, сидел мужчина лет пятидесяти и женщина лет сорока. Они не только были встревожены, но очевидно, что были сильно огорчены.
— Слезами делу не поможешь, — говорил муж. — Господь нам его дал, Господь может его и взять.
— Так-то так! — заливаясь слезами, отвечала жена, — а все же мне больно так, что страх.
— А где он теперь?
— Пошел провожать Афросю.
Это разговаривали супруги Чебушовы, богатые горожане киевские, и говорили они о своем сыне Юрье.
Часа через два в комнату вошел Юрий. Бросив, шапку на лавку, он сел и как-бы вопросительно посмотрел на родителей.
— Ну что-же, — сказал он, наконец, — как, родные, вы решили?
— Нет, Юрушка, — отвечала мать, — мы без тебя не поедем. Добро отец свезет все сегодня же в лес, куда везут свое добро монахи, а сами останемся с тобой. Если ты решишь бежать…
— Матушка, ты не дело говоришь…
— Не дело, Таня, не дело, — возразил сам Чебушов, — зачем было и послов убивать, если мы думали все бежать. Не будь я больной, то ведь и я не остался бы с тобой, а пошел бы защищать город.
— Значит, решено, — продолжал Юрий, — вы останетесь в городе?
— Решено! — отвечали отец и мать.
— Значит, я буду защищать не только город и храмы, но и своих кровных.
— Значит, что так.
Слуги, между тем, выносили сундуки и нагружали возы, которые в тот же день были отправлены в ближайший дремучий лес.
Глава IIОсада
Юрий Чебушов был крестником боярина Димитрия и находился постоянно при нем. Боярин очень любил своего крестника и с радостью высватал за него свою племянницу Фросю или Ефросинию Петровну Беляеву.
Юрий нашел крестного у ворот той стороны городской стены, с которой ждали появления татар.
Димитрий распоряжался укреплениями спокойно и хладнокровно. Увидав Юрия, он только спросил:
— Проводил?
— Проводил.
— А отец и мать?
— Остаются. Не хотят.
Со стороны леса беспрестанно подвозили бревна и Димитрий устраивал, в виде второй стены, тын. Работа кипела; кто только мог держать топор в руках, тот работал.
— Ну что? — спросил боярин у прискакавшего юноши.
— Утром сегодня до солнышка стали складывать шатры, — отвечал запыхавшийся гонец.
— А много их?
— Страсть! Страсть сколько! Мы в лесу оставили коней, а сами с Федором поляком пробрались по кустарникам и видели весь их стан.
— Ну, рассказывай все, скорее!
— Сила их несметная, и не только одни татары, но и всякие там народы. У татар палатки из войлоков и в палатках у них жены и дети, а тут же большие телеги, на которые они все нагружают. А дальше, за войском, виднеются такие стада, что нам и травинки не останется. Видно, полчища пришли сюда несметные.
— А чем вооружены?
— Стрелами и изогнутыми саблями и копьями с крюками. Я издали видел и палатки Батыя. Разноцветные и там у него много жен. А народу страсть. Завтра непременно здесь будут.