Весть о том, что азиаты близко от города, мигом разнеслась по Киеву и жители еще поспешнее стали собирать свои пожитки и вывозить в леса, а многие стали тут же в огородах вырывать ямы и сваливать все в них и зарывать в надежде найти свое добро потом.
В былинах поется об этом так:
Подступает к нам под Киев царь Батый,
Подступает он с двумя сыновьями
И со зятем Лукопером богатырем;
А и пишет, собака, похваляется:
«Я Киев-от город выжгу, вырублю,
Божьи церкви с дымом пущу.
Князя со княжной в полон возьму,
А князей-бояр в котле сварю».
Через два дня со светом граждане увидали кругом города татар, окруживших его в виде густой тучи. С восходом солнца скрип бесчисленных телег, рев верблюдов и волов, ржание коней и злобные крики татар оглушали, как гром и как ураган, и мешали горожанам слышать друг друга.
Вот как поется об этом в былине:
Зачем мать сыра-земля не погнется?
Зачем не расступится?
От пару было от конного
А и месяц, солнце померкнуло,
Не видать луча свету белого;
А от духа татарского
Не можно крещеным нам живым быть.
При виде этой грозной тучи жестоких татар женщины завыли, а трусливые мужчины хотели бежать, хотя бежать теперь уже было некуда.
Но боярин Димитрий страха не знал и, по-видимому, спокойно стоял рядом с Юрием на башне и смотрел на приготовления Батыя к осаде.
К лятским воротам подвезено было стенобитное орудие, которым татары надеялись пробить какие угодно стены.
Когда ворота от ударов этой машины стали колебаться, то их тотчас же подпирали бревнами. День и ночь машина била без устали и хотя с городских стен в татар тучею летели стрелы, но это не помешало татарам выломать ворота и с пронзительным победным криком ворваться в город.
Киевляне встретили врага грудь с грудью и так как в храбрости они не уступали татарам, то бой завязался ужасный, кровопролитный. Стрелы летели, как тучи, копья трещали и ломались. Раненых не оставалось, потому что стоило только упасть, чтобы быть раздавленным на смерть.
Такая страшная битва длилась целый день. К вечеру, когда быстро стало смеркаться, татары улеглись на короткую весеннюю ночь на разрушенных городских стенах.
Боярину же Димитрию и его дружине было не до отдыха. Они ночью же отступили к Десятинной церкви, окруженной тыном, и укрепились за этою второю стеною. Хотя они очень хорошо понимали, что такая слабая защита не могла спасти города, но им и в голову не приходило молить Батыя о пощаде.
— Ляжем костьми! — говорил уже раненый в грудь Димитрий.
— Ляжем костьми! — говорил уже раненый в грудь Димитрий.
Юрий ночью побежал домой. Добро их все было вывезено в лес, а остальное зарыто в огороде.
— Ну, родные мои, — сказал Юрий, — благословите меня, да и простимся. Город держаться больше не может. Лятские ворота разбиты и все татары хлынули в ту сторону. С другой стороны можно еще из города уйти. Идемте скорее, я вас провожу.
Теперь возражать было уже нечего. Старики благословили сына и пошли по темным улицам. Вечер был чудный, теплый и, выйдя за город, они встретились с выходившими из Печерской лавры монахами.
Юрий поручил им своих стариков, а сам пустился бежать обратно на свое место рядом с боярином.
Глава IIIВзятие Киева
Лишь только стала заниматься заря, как на стенах зашевелились татары и сразу бросились к городу, снова укрепленному тыном.
Ложно себе представить, как дрались русские, защищая могилу св. Владимира. Они знали очень хорошо, что им остается или умереть в славном бою, или же быть позорно изрубленными жестоким врагом, или, еще того хуже, пойти с татарами воевать против своих же братьев русских.
Кроме того, в храмах собрались такие семьи, которые не могли укрыться и не могли бежать. Следовательно, тут всем надо было лечь костьми. Татары очень скоро проломали тын и двинулись к церкви, но все-таки это им не легко далось. За каждым углом, за каждым деревом, за каждым кустом сидели защитники, коловшие татар копьями. Но ведь татар было в десять раз больше и хотя телами своими они устилали путь, но все-таки двигались.
Ворота храма защищала еще небольшая кучка храбрецов, под предводительством раненого и едва державшегося на ногах Димитрия. В воротах ограды росли и яблони и вишни и вот в самую ужасную последнюю минуту Юрий, тоже уже раненый, услыхал слова:
— Барич, а барич! Это я.
Он оглянулся и в кусте увидал засевшую девочку, лет двенадцати. Он узнал внучку своей няни, маленькую девочку. Стеша была худенькая, малорослая, но необыкновенно сметливая девочка.
— Господи, помилуй нас! — проговорил Юрий, — зачем ты, Стеша, здесь?
— Боярыня так плачет, что я обещала узнать, что с тобой.
Стеша, в своем синем сарафанчике, сидела так спрятавшись в кустах под вишнями, что ее действительно нельзя было заметить.
Она видела, как боярин Димитрий и Юрий защищали вход во храм, как их схватили и хотели убить, но какой-то татарин, в парчовом халате и в высокой причудливой шапке, что-то такое крикнул и их обоих оставили лежащими на земле, Стеша мельком видела бледное лицо Юрия.
— Убили! Убили! — шептала она.
Татары, перебив всех защитников, вошли в церковь, где началось страшное дело. Стеша видела только, что у выбегавших детей и женщин татары с размаху срубали головы и кровь лилась ручьями. Вдруг с купола храма полетел крест и упал около самого куста, в котором сидела девочка. Колокола звонили, татары кричали, убивая отчаянно кричавших женщин. Все это было так ужасно, что Стеша выдержать не могла и потеряла сознание.
Когда она очнулась, то была уже чудная звездная ночь, но девочку поразил какой-то странный свет: то из окон храма взвивались огненные языки. Храм горел.
Стеша вскочила и, не слыша более криков, решилась выйти. На том месте, где лежал ее барич Юрий, навалена была уже целая груда тел. В городе в разных местах виднелись татары. Шага через убитых, она пошла по улице, направляясь к воротам, чтобы бежать в лес, где спрятались ее господа. Дорога эта была дальняя, а ноги у нее подкашивались. Стеша порешила пойти, сначала, в господский дом.
Она пробиралась осторожно и, при виде какого-нибудь живого существа, тотчас же пряталась. Ночи она не боялась: слишком страшна была уже действительность.
Наконец, она подошла к дому и отворила калитку, но тотчас же закрыла ее. Весь двор был полон спавшими и храпевшими татарами. Она заметила только, что у забора лежали сплетенные из ивовых прутьев щиты.
Не успела Стеша отойти двух шагов, как калитка распахнулась и через порог перескочил татарин с копьем в руках, на конце которого был крючок. Если бы Стеша не отскочила в сторону, то он непременно зацепил бы ее этим крючком. Татарин как-то особенно крикнул и на крик его послышались ответные крики. Место Стеше было хорошо знакомо и она бросилась бежать, чувствуя за собою страшного татарина с крючком.
Действительно, крюк его уже раз дотронулся до нее, но тут она добежала до рва, в который и днем взрослым неприятно было спускаться. Ров этот шел до городской стены, а так как в него выливались и бросались всякие нечистоты, то он так густо зарос кустами и высокою травою, что Стеша свободно могла в нем спрятаться. Бежать вниз было некогда, она бросилась и катилась, останавливаясь у кустов, отцепляясь и снова катясь вниз. Татарин остановился на верху и Стеша слышала, что он уже не один, а с кем-то говорит.
Отдыхать и ждать было нечего. Она ползком стала пробираться к стене. Раза два она испуганно остановилась. Во рву была она не одна: тут попадались и раненые и убитые и скрывавшиеся горожане.
Какая-то старуха сидела с запасом хлеба и отломила кусочек Стеше. Девочка, не отдыхая, пробиралась к выходу. Ей надо было до свету выбраться за город. Все ворота были уже выбиты, и на стенах в эту ночь спали татары. Часовые, хотя и были расставлены, но тоже спали. В воротах Стеше пришлось перешагнуть через такого часового, спавшего на своем ивовом щите.
Кусты за стеною кое-где были вырублены и на обнаженных местах раскинуты были палатки или кибитки, устроенные из ивовых прутьев, покрытых войлоком или кошмами.
Вот где было страшно! Тут, между кибитками, можно было заблудиться и очутиться в руках у татар.
Начинало уже брезжить и слышались голоса, но голоса все более женские. Не долго думая, Стеша прямо побежала к лесу, шумевшему вдали. Вот и сторожка дяди Ефима, а за сторожкою кусты оказались не тронутыми. Когда солнышко выкатилось, Стеша была уже в лесу.
Теперь она могла сесть отдохнуть. «В городе должно быть не все еще убиты, — думала она, — потому что битва снова завязалась и на этот раз у Печерской лавры». Да, монахи еще не сдались и отстаивали свой монастырь.
Церкви по городу пылали и зверства, по-видимому, снова начались. Стеше надо было пройти еще далеко и, поплакав немного, она пошла по знакомой тропинке.
Верст через пять тропинка пропала и начался густой непроходимый лес. Девочка трубою приложила руки ко рту и крикнула:
— Ку! Ку!
Минуты через две откуда-то с дерева тоже раздалось:
— Ку! Ку!
Она пошла на крик, повторявшийся и дальше. Лес становился все гуще и гуще. Местами приходилось пробираться ползком и девочка храбро ползла. Хотя солнце ярко светило, но в лесу жарко не было. Наконец, она вышла на большую поляну, где паслось стадо коров и баранов и стоял шалаш пастуха, Теперь ей до места оставалось не более трех верст по хорошо протоптанной дороге.
Наконец, тяжелый путь кончился. Подойдя к шалашу своих господ. Стеша почувствовала, что голова у нее закружилась, и она, как сноп, свалилась на землю.
Глава IVВ лесу
На постеле, набитой сеном, лежала, раскинувшись, маленькая, страшно худенькая девочка Стеша. Она постоянно кричала разные слова без всякой связи: