— Никогда не хотел на ней жениться. У меня есть невеста в Венгрии, — твердо сказал Юрий.
Батый поверил ему и ушел в кибитку к старшей жене.
С этого времени Юрий никогда не видал больше Аллы, которая была выдана замуж за кого-то из важных ханов.
И вот, в этот же день двинулась грозная туча татар, в Галицкую и Владимирскую области.
Как появившийся в степи огонь пожирает все, до чего дотрагивается, так и татары жгли и убивали все, что попадалось им по пути. Князья южной России побросали свои города и бежали большей частью в Венгрию, а те города, которые не тотчас же сдавались, брались хитростью или обманными обещаниями. И в том и в другом случае все жители убивались, а дома их сжигались.
— Ты видишь, — говорил Димитрию хан Батый, — что против меня никто устоять не может.
— Видно так Господу угодно, — отвечал Димитрий.
— Отчего же ты не хочешь взяться за оружие?
— Против своих-то, хан?.. Помилосердуй! Лучше на себя руки наложить.
— Зачем, зачем? Не надо. Я это только так говорю.
Все чаще и чаще заговаривал Батый таким образом. А у Димитрия вся душа изболела, глядя на поля, усыпанные трупами русских.
— О, Господи! — говорил он, — да что же делает в Венгрии князь Михаил? Ведь он обещал просить короля Белу прислать войско против татар.
— Запировал на свадьбе сына, — отвечал ему Юрий.
Не стало, наконец, мочи Димитрию молча смотреть на истребление своего народа и стал он измышлять, чем бы ему помочь.
— Что это за Венгрия такая? — спросил у него однажды Батый, — зачем все ваши князья убежали туда?
— Убежали они туда за помощью.
— Как за помощью?
— Да. Там царствует гордый король Бела IV. Страна у него богатая, чудесная, города красивые, и теперь он набирает против тебя войско…
— Что? — вскочив, крикнул Батый.
— Да, войско. И наберет несметную силу и двинется на тебя, а с ним двинутся наши князья.
— Ты врешь!..
— Прикажешь молчать, я буду молчать, только я никогда не вру, — отвечал боярин.
С этого дня мысль о Венгрии не давала Батыю покоя и чем боярин больше отмалчивался, тем неотступнее приставал к нему хан со своими расспросами.
— Так скажи же мне, — говорил он боярину, — что по твоему мнению надо делать? Не ждать же мне здесь венгерского войска?
— Нет не ждать, — отвечал Димитрий, — а идти в Венгрию сейчас-же, пока войско еще не собрано. Не медлить ни минуты, и идти сейчас же.
Батый задумался. Все кругом него молчало. А боярин молился в душе. Ему более всего хотелось выжить татар из земли русской.
— Хотя этим-то принести пользу своим, — думал Димитрий, и точно принес пользу.
Долго сидел Батый, насупившись и, наконец, поднял свое смуглое лицо, сверкнув маленькими глазками и сказал:
— Ты прав! — Надо идти на Венгрию и завоевать весь мир, как завещал Чингиз-Хан.
Придя к себе в палатку, Димитрий упал на шею к Юрию и долго не мог говорить.
— Что случилось, крестный? — спрашивал Юрий, не помня себя от тревоги.
Пленники имели полное основание тревожиться от всего. Почувствовав, что боярин весь дрожит от рыданий, Юрий пришел к тому заключению, что опасность грозит ему, Юрию, так как крестный не стал бы плакать, если бы смерть грозила ему самому.
— Перестань, крестный, — твердо сказал он, — неужели ты думаешь, что я боюсь смерти? Да я десятки раз думал, что самая лютая смерть лучше нашей жизни среди татар.
— Не о том, сынок, плачу, — отвечал боярин, — а о том, что я взял на душу тяжкий грех. Батый идет на венгров и на другие народы.
— Так о чем же горевать? Радоваться надо. Значит, наши русские женщины не будут больше видеть, как конями топчут их детей. Помнишь, как билась в Галиче молодая женщина? А помнишь, как девушка, убегая от татар, при нас утопилась? И мы ничего сделать не могли? А помнишь, как люди живьем горели в хатах. Неужели ты хотел-бы, чтобы все это повторялось?
— Все это так, — отвечал боярин, — но я боюсь, что я его втравил в новую войну, в новую резню, а может быть он успокоился бы и ушел бы к себе.
— Никогда-бы этого не было. Почти двадцать лет пьют они русскую кровь и не перестанут ее пить. Пусть же русские вздохнут, а татары попробуют иноземной крови. Если ты натравил Батыя, то честь тебе и слава.
— Меня так потрясло известие, что татары уйдут, что я даже испугался, что взял грех на душу. Конечно, чужую кровь видеть легче, чем свою родную.
— Ведь если татары возьмут и Новгород, то вся Россия сгинет. Слава Богу, что хотя на время избавим родину от напасти и она пока вздохнет.
Воевода успокоился и с удовольствием узнал, что татары не мешкают и готовятся к новому походу.
Глава VIIДобрая весть
Спасенный Аллою инок, между тем, с страшными опасностями пробирался к Киеву, куда понемногу стали собираться попрятавшиеся по всем углам и дебрям, жители. Многие скрывались в ближайшем лесу и жили в медвежьих берлогах. Каждый татарин казался страшнее лютого зверя. Русские были преимущественно землепашцами и, несмотря на бедствия, за оружие не брались. Они кормили и содержали ратников, но и только. Это выползание из нор походило на гибель тараканов, посыпанных порошком. Спустя некоторое время оставшиеся в живых тараканы снова начинают показываться и селиться в старых местах.
А Чебушовы осенью, живя в лесу и собираясь переселиться подальше, не могли тронуться с места, вследствие тяжкой болезни отца Юрия, кончившеюся смертью.
После похорон Татьяна Юрьевна Чебушова, хотя и слышала, что татары ушли и что в Киев можно опять вернуться, но от горя не могла тронуться с места.
Любимицею ее сделалась совершенно поправившаяся Стеша и она с утра вместе с нею уходила на могилу мужа и оставалась там до сумерек, наступавших очень рано.
Прислуга, видя, что боярыню их нельзя уговорить вернуться, наняла работников и начала поспешно сколачивать на зиму избушку.
Татьяна Юрьевна чувствовала, что не дело делает, не соглашаясь ехать в город или в какое-нибудь село, но не могла совладать с собою и не могла покинуть милой могилы.
— Ведь кроме этой могилы у меня нет ничего на свете, — говорила она маленькой Стеше.
— Боярыня, сколько раз ты мне говорила, что не веришь в смерть Юрия? — отвечала ей Стеша.
— Это правда, что не верю, а все-таки страшно как-то.
— Да и что зимой делать у могилы, даже и лампадки затеплить нельзя! Дождем заливает.
Разговор этот происходил в шалаше, где сидела Татьяна Юрьевна и Стеша, и несмотря на шубейки, обе дрожали от холода.
— Матушка боярыня, — войдя, сказала няня, — какой-то инок пришел и непременно хочет тебя видеть.
— Зови, няня, зови сюда скорее!
Няня приподняла ковер, которым был завешан вход, и позвала инока. Монах перекрестился на икону и поклонился боярыне.
— Ты ли будешь Татьяна Юрьевна Чебушова? — спросил инок.
— Я самая и есть, — отвечала Чебушова.
— Ну так, матушка, Бог милости прислал! — сказал монах, доставая что-то завернутое в тряпицу.
— Жив? — крикнула мать.
— Жив, — отвечал монах, вынимая образок и показывая его, — знаком тебе этот образок?
— Ну еще бы! Откуда ты его взял?
— Он сам мне его дал и велел снести к вам и все рассказать.
Инок в подробности рассказал все, что видел и все, что Юрий приказал ему передать.
Мать и старая няня плакали от радости. Стеша вся превратилась в слух.
— Так боярин Дмитрий при Батые? — спросила Татьяна Юрьевна.
— Да и в большой у него милости.
— А Юрий?
— А Юрий при боярине. Меня к нему привела дочь Батыя и вывела на дорогу.
— Какая дочь Батыя?
— Молоденькая девушка. Она его привела из палатки и говорила с ним по ихнему, — отвечал инок.
— О, Господи! Так он по ихнему и говорит! — вскричала мать.
— Тебе, сударыня, бояться этого нечего. Он вере своей не изменит. Так он и сказал.
— Тебе сударыня бояться нечего. Он вере своей не изменит.
Наградив инока, Татьяна Юрьевна стала поговаривать, что, пожалуй, лучше ей уехать в город, что там сын скорее найдет ее.
Вместо хаты из бревен была устроена часовня над могилою и в ней повешен образ.
Глава VIIIБегство Юрия
Татары, между тем, двигались со своими кибитками, женами, детьми и стадами за Карпаты, куда и появились раннею весною. Тут князья и короли увидали, что татарское иго не шутка. Первым досталось полякам, потом, обложив их данью, Батый двинулся ж Венгрии.
Храбрые венгерцы даром не сдавались. Татары по-прежнему проходили огненным потоком, совершая такие же жестокости, какие совершали в России.
— А ты прав, — говорил боярин Дмитрий Юрию, — на чужую кровь легче смотреть чем на свою родную.
Разговор этот происходил в стане, раскинутом на берегу реки, через которую предполагалось переправиться на следующее утро, в виду венгерского войска, которое намеревалось не пустить татар далее.
— Послушай, боярин, — отвечал ему Юрий, — и если я не прав в том, что я скажу тебе, то ты прямо говори мне. Ты знаешь пословицу: «с волками жить — по волчьи выть».
— Знаю.
— Ну, как ты думаешь, отпустит нас от себя когда-нибудь Батый?
— Не знаю. Может быть и отпустит.
— Нет, никогда не отпустит. Он тебя будет всегда держать при себе. Ты, боярин, защитник Киева. Он всем будет тебя показывать и будет тобой кичиться. Я думаю, что теперь нам всего лучше бежать.
— Нет, я не побегу.
— А я думаю бежать. Но я убегу так, что ни тебя, ни себя не подведу.
— А как же?
— Теперь сходи к хану и скажи ему, что завтра я готов воевать за него с венграми и завтра же меня или убьют или возьмут в плен.
— А, понимаю.
— А ты погорюй обо мне. Помни, боярин, мое слово, иди по моим следам. Ступай же к хану.
Пошел Димитрий к Батыю и обрадовал его известием, что Юрий готов воевать с венграми.
С раннего утра началась переправа. Много легло тут татар, но количество войска взяло и тут перевес и, после целого дня переправы, татары были на другой стороне, а к вечеру завязался страшный бой.