За этим началом новой биографии Катюши последовали другие песни. В них Катюша изображалась уже партизанкой. Возвратившись в свою деревню во главе партизанского отряда, она жестоко мстила немецким захватчикам. Затем Катюша в песнях оказывалась медсестрой. В ряде последних переработок этой песни Катюша снова возвращалась в свой дом, где опять «расцветали яблони и груши», и она ждала своего милого домой со «скорой победой». Таким образом, народ изображал свою любимую песенную героиню на всем протяжении войны как бы рядом с собой: пройдя всеми дорогами войны, она опять обретала право на любовь и счастье и встречала с радостью победу, как ее встречали и все советские люди.
Песни периода войны остаются ценнейшей частью народных песен и в настоящее время. Многие их тексты до сих пор не записаны и хранятся только в народной памяти, что делает очень важной дальнейшую работу по их собиранию.
В послевоенные годы развитие народных песен, такое же интенсивное, как и ранее, пошло другими путями в соответствии с новыми задачами мирного строительства, которые были выдвинуты перед советской страной уже в первой послевоенной пятилетке.
Особенно большое значение в настоящее время приобрели для советского народа те многочисленные новые песни, в которых широко разработана тема борьбы за мир во всем мире.
Таким образом, бережно храня песенное наследие прошлого как поэтическую классику, советский народ, поднимаясь на новые высоты своего идейного и культурного развития, плодотворно и разнообразно, огромным творческим коллективом продолжает и в наши дни большую творческую работу над развитием своей песенной поэзии.
А. Новикова
I. Народные песни на социально-исторические темы
Исторические и разбойничьи песни
1. «У нас, братцы, было на Дону...»
У нас, братцы, было на Дону,
Во Черкасском городу:
Народился молодец -
Стенька Разин удалец.
Народился молодец —
Стенька Разин удалец.
Во казачий круг Степанушка
Не хаживал,
Во казачий круг Степанушка
Не хаживал,
Он с большими господами
Дум не думывал,
Он с большими господами
Дум не думывал.
Ой, ходил-гулял Степанушка
Во царев кабак,
Ой, ходил-гулял Степанушка
Во царев кабак,
Думы думал атаманушка
Со голытьбою,
Думы думал атаманушка
Со голытьбою:
«Ой, ребятушки, вы, братцы,
Голь несчастная!
Ой, ребятушки, вы, братцы,
Голь несчастная!
Вы поедемте, ребята,
Во синё море гулять,
Вы поедемте, ребята,
Во синё море гулять,
Корабли-бусы с товарами
На море разбивать,
Корабли-бусы с товарами
На море разбивать,
А купцов да богатеев
В синем море потоплять».
Листопадов, стр. 94, № 68. (см.Примечания)
2. «Ой, да и горы же...»
Ой, да и горы же,
Вот горы крутые вы,
Мои высокие.
Ой, вы дозвольте, горы,
У вас постояти.
Ой, да не год нам здесь,
Не год годовати,
Ой, одну ночушку,
Одну ночевати,
Ой, и ту-то ночку
Нам ее не спати,
Ой, свинец-порох нам,
Братцы, получати,
Ой, пушки, ружья, братцы,
Вот нам заряжати.
Ой, на раскаты, братцы,
Мы пушки катили,
Ой, по приказу, братцы,
Вот и по наказу,
Ой, мы, солдатушки,
В Сенюшку палили.
Ой, Сенька Разин, братцы,
Он слово промолвил:
«Ой, ваши пушечки,
Они мне не страшны
Ой, я солдатских ваших
Ружей не боюся…»
Листопадов, стр. 102, № 78.
3. «Тихохонько море становилося...»
Тихохонько сине море становилося,
Ни в чем наше Каспийское не шевельнулося,
Что осенним ледочком покрывалося,
Замерз-то наш воровской стружок,[18]
Что на том ли стружке атаман сидит,
Что по имени Степан Тимофеевич,
По прозванью Стенька Разин-сын,
Он речь говорит, братцы, как в трубу трубит:
«Ах вы, гой еси, удалы добры молодцы,
Вы берите еловчатые веселечки,
Вы бейте, пробивайте тонкий осенний лед.
Ах, как бы нам добиться до тихих мест,
Что до той ли до проточинки червонныя,
Как до славного до острова Кавалерского,
Ах, там ли нам, братцы, дуван делить,
Нам атласу и бархату по размеру всем,
Золотой парчи по достоинствам,
Жемчугу по молодечествам,
А золотой казны — сколько надобно».
Чулков, ч. III, стр. 613–614, № 95.
4. «Что пониже было города Саратова...»
Что пониже было города Саратова,
А повыше было города Царицына,
Протекала-пролегала мать Камышинка-река.
Как собой она вела круты красны
бережочки и зеленые луга,
Она устьицем впадала в Волгу матушку-реку,
Что по той ли быстрине, по Камышинке-реке,
Как плывут там, выплывают два снарядные стружка.
Хорошо были стружки приукрашены,
Они копьями, знаменами будто лесом поросли.
На стругах сидят гребцы, удалые молодцы,
Удалые молодцы, все донские, казаки.
На них шапочки собольи, верхи бархатные,
А кафтаны смурые кумачом подложены,
Астраханские кушаки полушёлковые,
Что зелен сафьян сапожки, высокие каблуки,
И с зачесами чулки, да все гарусные.
Они веслами гребут, сами песенки поют,
К островочку среди Волги становилися,
Губернатора они ждали-дожидалися,
Того ли губернатора астраханского.
Говорили тут разинцы-донцы, удалые молодцы:
«Еще что-то на воде да у нас белеется?
Как и белеются тут флаги губернаторские.
А и кого ждали-дожидалися, тот сам идет».
Астраханский губернатор догадался тут,
Как возговорит губернатор казакам-донцам тут:
«Ой же вы, казаки-донцы, люди вольные!
Вы берите золотой казны сколько надобно,
Вы берите платье парчевое-золототканное,
Вы берите все диковинки заморские».
Как возговорят казаки-донцы, люди вольные:
«Нам не дорога твоя золота казна,
Нам не дорого твое платье парчевое-золототканное,
Нам не дороги диковинки заморские —
Дорога нам губернатора головушка».
Как срубили тут буйну голову с губернатора,
А и бросили голову в Волгу матушку-реку,
Как тут разинцы-донцы, удалые молодцы, возговорили:
«Ты ведь, губернатор, строг-жесток к нам был,
Ты ведь бил-губил нас, в ссылку ссылывал,
На воротах жен, детей наших вешал».
Громов, стр. 63, № 20.
5. «Как у нас-то в славном городе...»
Как у нас-то в славном городе
Во Астрахани
Проявился тот детинка —
Разудалый молодец.
Славно чепетка[19] по городу
Похаживает,
Он сапог о сапог
Поколачивает;
На нем бархатный кафтанчик
Нараспашечку надет,
Его шелкова рубашка
Пошумливает,
Бархатные шаровары
Повздрагивают,
Козловые сапожки
Поскрипывают.
Он по городу соколиком
Полетывает.
Красным девушкам-разлапушкам
Примаргивает.
Городским-то он начальничкам
Не кланяется,
Самому он губернатору
Почет не отдает.
Увидал того молодца
Губернатор со крыльца,
Закричал тут губернатор
Громким голосом:
«Еще чей такой детинка,
Разудалый, молодой?!
Аль со здешней стороны?
Аль со матушки Москвы?!» —
«Я не здешней стороны,
Я не с матушки Москвы,
Я со Камы со реки —
Сеньки Разина сынок».
Приказал тут губернатор
Добра молодца словить
И не бить, не казнить,
А в острог посадить…
Растужился, распечалился
Сенька Разин-атаман…
Говорят ему ребята,
Удалые молодцы:
«Не тужи-ка, не печалься,
Главной наш атаман!
Завтра же поутру
Сына выручим твово…»
«Как у нас-то в славном городе во Астрахани». — Васнецов, стр. 37, № 1.
6. «На заре то было, братцы, на утренней...»
На заре то было, братцы, на утренней,
На восходе красного солнышка,
На закате светлого месяца.
Не сокол летал по поднебесью —
Есаул гулял по саду;
Он гулял, гулял, погуливал,
Добрых молодцев побуживал:
«Вы вставайте, добры молодцы,
Пробуждайтесь, казаки донски, —
Не здорово на Дону у нас,
Помутился славный тихий Дон
Со вершин до моря Черного,
До Черна моря, Азовского
Помешался весь казачий круг:
Атамана больше нет у нас,
Нет Степана Тимофеевича,
По прозванью Стеньки Разина!
Поимали добра молодца,
Завязали руки белые,
Повезли во каменну Москву
И на славной Красной площади
Отрубили буйну голову!».
Чулков, ч. I, стр. 171, № 134.
7. «Ай, не шумком-то шумит дубровушка...»
Ай, не шумком-то шумит дубровушка,
Вот шумит, все шатается,
Ой, да как шатался там, волочился
Удал добрый молодец,
Вот и больно раненный,
По чужой, дальней сторонушке.
Пришатнулся удал молодец
Ко крутому, младец, да ко бережку,
Вот и он кричит-гичит, удал добрый молодец,
Да кричит же он громким голосом:
«Ой, да уж вы, братцы мои, братцы-перевозчички,
Перевезите на ту сторонушку,
Как за это вот, братцы мои, заплачу вам сто рублей;
Если мало вам, дам всю тысячу,
Ой, да мало тысячи, братцы-перевозчички,
Вы возьмите моего конёчика.
Ой, да схороните меня, братцы-перевозчички,
Между трех дорог, в перекресточке,
Между Киевской, вот и между Питерской,
А и в третьей, братцы, все Черниговской,
В головашечках поставьте моего коня,
В руку правую дайте мне шашечку,
Ой, да кто пройдет тут, остановится,
Вот и кто проедет — подивуется,
Что лежит тут удалой разбойничек,
Люду бедному он защитничек,
Лютый недруг всем насильникам,
Ой, да по прозваньицу Степан Тимофеевич».
Громов, стр. 67, № 25.
8. «Ах, туманы, вы мои туманушки...»
Ах, туманы, вы мои туманушки,
Вы туманы мои непроглядные,
Как печаль-тоска — ненавистные!
Не подняться вам, туманушки,
Со синя моря долой,
Не отстать тебе, кручинушка,
От ретива сердца прочь!
Ты возмой, возмой, туча грозная,
Ты пролей, пролей част-крупен дождичек,
Ты размой, размой земляну тюрьму.
Тюремщики, братцы, разбежалися,
Во темном лесу собиралися,
Во дубравушке, во зеленоей
Ночевали добры молодцы.
Под березонькой они становилися,
На восток богу помолилися,
Красну солнышку поклонилися:
«Ты взойди, взойди, красно солнышко,
Над горой взойди над высокою,
Над дубровушкой над зеленою,
Над урочищем добра молодца,
Что Степана свет Тимофеевича,
По прозванию Стеньки Разина.
Ты взойди, взойди, красно солнышко,
Обогрей ты нас, людей беглыих:
Мы не воры, не разбойнички —
Стеньки Разина мы работнички,
Есауловы все помощнички.
Мы веслом махнем — корабль возьмем,
Кистенем махнем — караван собьем,
Мы рукой махнем — девицу возьмем».
Громов, стр. 71–72, № 30.
9. «Ой, да не бела зорюшка занималася...»
Ой, да не бела зорюшка занималася,
Красно солнышко с утра разгоралося,
Ой, да помутился-возмутился Дон Иванович,
Ой, да от Сибири до Москвы-матушки,
От Кубани до муромских лесов,
Ой, да возмутился донской казак,
По прозванию Пугач, Емельян сын Иванович.
Ой, да он бил-рубил своих недругов,
Все бояр-князей вешал на перекладинке,
Ой, да потопил в крови не одну тысячу.
Ой, да на степи было, братцы, степюшке киргизскоей,
Ой, да как поймали-заковали удалого молодца,
Ой, да как и граф Панин стал его испрашивать:
«Ты скажи, скажи, разудалый молодец,
Кто ты таков и как прозываешься?»
Ой, как возговорит тут удал молодец:
«Я не вор какой, я донской казак,
По прозванию Пугачев, Емельян сын Иванович».
Громов, стр. 117, № 1. Песня о встрече Пугачева с графом П. И. Паниным, который подавлял крестьянское движение.
10. «Звездочка, моя звездочка...»
Звездочка, моя звездочка,
Высоко ты, звездочка, восходила —
Выше леса, выше темного,
Выше садика зеленого.
Становилась ты, звездочка,
Над воротцами решетчатыми,
Против темницы тюремщика.
Как во темнице, во тюремнице
Сидел добрый молодец,
Добрый молодец — Емельян Пугачев.
Он по темнице похаживает,
Кандалами побрякивает:
«Кандалы вы мои тяжелые,
По кому вы, кандалы, досталися,
Доставались мне, тяжелые,
Не по тятеньке, не по маменьке —
За походы удалые, за житье свободное!».
Блинова, стр. 9, № 1.
11. «Закатилося солнце красное...»
Закатилося солнце красное
Над горой, над горой высокой,
Спокинул нас родный батюшка
Емельян, Емельян Иванович.
Ты взойди-ка, взойди, солнце красное,
Над дубравушкой, дубравушкой зеленой,
Обогрей, обсуши людей бедныих —
Работничков златоустовских.
Не взошло, не взошло солнце красное
Над горой, над горой высокой,
Пролилась дождем туча грозная,
Туча грозная, непроносная.
Блинова, стр. 12, № 5.
12. «Наполеон-то, Наполеон...»
Наполеон-то, Наполеон
Шел на Россию, шел он воевать,
Вот бы, на Россию шел он воевать.
Захотел он всем светом владать,
Вот на Россию шел воевать, —
Он захотел же всем светом владать,
Ой, да захотел же всем светом владать,
Александре страх царю задать, —
Вот захотел он всем светом владать,
Ой, Александре страх царю задать.
Ой, да Александра вот он устрашился,
Назад ему письмо отписал,
Вот Александра устрашился,
Ой, назад ему письмо отписал.
Ой, да господа-то все наши дворяне,
Они перепужались, не знают, как быть,
Ой, господа-то все наши дворяне,
Они перепужались, не знают, как быть,
Ой, да перепужались да все разбежались, —
Ой, в Москве нету, братцы, никого.
Ой, перепужались, да и разбежались, —
Ой, в Москве нету, братцы, никого.
Ой, да как один-то, один не спужался —
Вот Кутузов, всем нам командир,
Ой, как один-то, один не спужался, —
Вот бы Кутузов, всем нам командир,
Ой, да а другой-то вот не устрашился,
Другой, Платов, вот он наш герой,
Ой, ну, другой-то, он не устрашился,
Вот Матвей Платов, вот он наш герой:
Ой, да он добра своего коня седлает,
Он подпруги туго подтягал.
Вот он добра своего коня седлает,
Ой, подпружечки туго подтягал,
Ой, да на конечка он скоро садился,
По армеюшке орлом летал,
Он на конечка скоро садился,
Он по армеюшке орлом летал,
Ой, да по армеюшке орлом летал,
Он: «Здорово, вот, донцы!» — сказал,
Он по армеюшке орлом летал,
«Ой вы, здорово, молодцы, — сказал, —
Ой, да ну, здорово, вот вы, мои дети,
Здравствуй, храбрые мои донцы!
Ой, ну, здорово, вот вы, мои дети,
Ой, здравствуй, храбрые мои донцы!
Ой, да послужите вот вы, мои дети,
Как деды, деды ваши, отцы,
Ой, послужите вы, мои дети,
Ой, как деды-то вот, ваши отцы, —
Ой, да послужите вы нашей России,
Кременной-то матушке Москве!»
Листопадов, стр. 156–157, № 131.
13. «Ты, Россия, мать Россия...»
Ты, Россия, мать Россия,
Мать российская земля,
Мать российская земля,
Много славы про тебя;
Много славы про тебя,
Про Платова-казака.
У Платова-казака
Небритая борода,
Нестрижены волоса.
Платов бороду обрил,
У француза в гостях был,
Француз его не признал,
За купчика почитал,
За купчика почитал,
За белые руки брал,
За белые руки брал.
Он в палатушку вводил,
Он в палатушку вводил,
За дубовый стол садил,
За дубовый стол садил,
Бокал водки подносил.
«Эх ты, купчик, мой голубчик,
Выпей рюмку, не держи,
Выпей рюмку, не держи,
Про Платова расскажи,
А я всех в России знаю,
Только Платова не знаю,
Я Платова-казака.
Кто бы, кто бы мне сказал,
Казны бы денег много дал».
«Ах, зачем казну терять,
Его можно так признать». —
«Ах ты, купчик, мой голубчик,
Покажи-ка свой портрет».
Он портретик вынимал
И из палатушки бежал,
И из палатушки бежал,
Столы, стулья приломал,
Столы, стулья приломал
И громким голосом вскричал:
«Ты сорока, ты ворона,
Ты проклятый Бонапарт,
Попадалось тебе счастье,
Не умел ты его взять,
Попадал тебе соколик,
Не умел ты ощипать».
Парилов, стр. 167–168, № 58. Популярная песня о народном герое Отечественной войны 1812 г. донском атамане Платове.
14. «Уж как по морю, морю синенькому...»
Уж как по морю, морю синенькому,
Морю синенькому, ох-да![20]
Тут и плыли-восплывали ровно тридцать кораблей,
Что на каждом корабле по пяти сот молодцов,
По пяти сот молодцов, государевых гребцов,
Государевых гребцов, самых песельников.
Хорошо гребцы гребут, весело песни поют,
Весело песни поют, разговоры говорят,
Разговоры говорят, все Ракчеева бранят:
«Ты, Ракчеев, ты, Ракчеев, граф Ракчеев-господин,
Всю Россию разорил, всю армию заморил.
Заедаешь, запиваешь наше жалованье,
Полковое, рядовое, третье денежное!
Что на эту на казну граф палаты себе склал,
Граф палаты себе склал белы каменные,
Белы каменные, стены травчатые,[21]
Да по вырезу окошки, бел хрустальный потолок,
Москворецкая вода под фонтаном взведена,
Под фонтаном взведена, бела рыба пущена,
Бела рыба пущена, кровать нова, тесова,
Как на этой на кровати граф Ракчеев почивал,
Граф Ракчеев почивал, на белу рыбу глядел».
Пальчиков, № 44. Распространенная народная песня об Аракчееве. Одним из первых ее записал А. С. Пушкин.
15. «Молодой солдат на часах стоит...»
Молодой солдат на часах стоит,
Стоючись, солдат да расплакался,
Зинул ружье солдат во сыру землю:
Ты раздвинься, раздвинься, мать сыра земля,
Ты откройся, откройся, гробова доска,
Разорвись-кё, восстань, наш благоверный царь,
Благоверный царь Александр Павлович!
У нас все-то нынче не по-прежнему,
Придумали, братцы, бояришка думу крепкую:
«Кому, братцы, из нас да государем быть,
Государем быть да акитантом слыть?
Государем-то быть князю Вильянскому,
Акитантом слыть князю Волконскому».
Воспрослышало его да ухо правое,
Рассадили их по темным кибиточкам,
Развозили их да по темным тюрьмам.
Н. Ончуков, «Песни и легенды о декабристах», сборник «Звенья», 1935, т. V, стр. 393. Редкая в записи народная песня о декабристском восстании.
16. «Да сенат вздумал взбунтоваться...»
Да сенат вздумал взбунтоваться,
Царя-батюшку убить,
Расположился на это, —
Да охвицеров подкупить.
Да в непоказанное время
Царя требуют в сенат.
Царь недолго одевался,
Да шинель военну надевал,
Шинель военну надевал
Брату весточку послал:
«Уж, брат, князь великой,
Попроведай-ка ты меня,
Пока в живности-то я,
Придадут мне смерть в сенате, —
Похоронишь ты меня».
Князь недолго одевался,
Да шинель военну надевал,
Шинель военну надевал,
Ворона коня седлал,
Ворона коня седлал,
Ко сенату подъезжал.
«Да вы здорово, часовые,
Сенаторски сторожа,
Сенаторски сторожа,
Не прошел ли царь сюда?»
Они друг на друга смотрели
И сказали: «Не прошел».
Да… из них один солдат
Черным глазиком повел,
Да черным глазиком повел
И сказал, что царь прошел.
Князь на это рассердился,
Часовых всех прерубил,
Остального-то пригрозил.
Трое двери проломил,
Во четвертые ворвался,
Брата в живости застал,
На коленях царь стоял,
Сенаторов умолял.
Блинова, стр, 38–39, № 2. Распространенная в XIX веке народная песня о декабристском восстании.
17. «Не шуми, мати, зеленая дубровушка...»
Не шуми, мати, зеленая дубровушка.
Не мешай мне, доброму молодцу, думу думати!
Что заутра мне, доброму молодцу, в допрос идти,
Перед грозного судью — самого царя.
Еще станет государь-царь меня спрашивать:
«Ты скажи, скажи, детинушка, крестьянский сын,
Уж как с кем ты воровал, с кем разбой держал,
Еще много ли с тобой было товарищей?»
«Я скажу тебе, надежа православный царь,
Всее правду скажу тебе, всю истинну,
Что товарищей у меня было четверо:
Еще первый мой товарищ — темная ночь;
А второй мой товарищ — булатный нож;
А как третий-от товарищ — то мой добрый конь;
А четвертый мой товарищ — то тугой лук;
Что рассыльщики мои — то калены стрелы».
Что возговорит надежа православный царь:
«Исполать тебе, детинушка, крестьянский сын,
Что умел ты воровать, умел ответ держать!
Я за то тебя, детинушка, пожалую
Середи поля хоромами высокими,
Что двумя ли столбами с перекладиной!»
Чулков, ч. I, стр. 173, № 135. Одна из наиболее популярных песен на «разбойничьи» темы, дважды введенная А. С. Пушкиным в его произведения (см. «Капитанскую дочку» и «Дубровского»).
18. «Сиротка, ты, сироточка, сиротинушка горькая...»
«Сиротка, ты, сироточка, сиротинушка горькая,
Сиротинушка ты горькая, горемычная!
Запой-ка ты, сиротка, с горя песенку». —
«Хорошо вам, братцы, петь — вы пообедали,
А я, сирота, лег не ужинавши,
Лег не ужинавши, встал не завтракавши.
У меня ли, у сироты, нет ни хлеба, ни соли,
Нет ни хлеба, ни соли, нет ни кислых щей,
Одна корочка засушенка и та летошняя». —
«Ты скажи, скажи, сирота, кто тебя воспородил?» —
«Воспородила меня, сиротку, родна матушка,
Воспоила-воскормила меня Волга-матушка,
Воспитала меня легка лодочка ветляненька,
Возлелеяли меня няньки-мамки — волны быстрые,
Возрастила меня чужа дальня сторона Астраханская,
Я со этой со сторонушки на разбой пошел». —
«Ты скажи, скажи, сиротка, с кем разбой держал?» —
«Не один я разбой держал, с тремя товарищами:
Первый мой товарищ — ночь темная,
Другой мой товарищ — конь добра лошадь,
Третий мой товарищ — стально ружье».
Мордовцева и Костомаров, стр. 76, № 29.
19. «Не былинушка в чистом поле зашаталася...»
Не былинушка в чистом поле зашаталася,
Зашаталася бесприютная моя головушка,
Бесприютная моя головка молодецкая,
Уж куды-то я, добрый молодец, ни кинуся:
Что по лесам, по деревням все заставы,
На заставах ли все крепки караулы;
Они опрашивают печатного пашпорта,
Что за красною печатью сургучовой.
У меня ль, у добра молодца, своеручный,
Что на тоненькой на белой на бумажке,
Что куды-то ни пойду, братцы, ни поеду,
Что ни в чем-то мне, добру молодцу, нет счастья.
Я с дороженьки, добрый молодец, ворочуся,
Государыни своей матушки спрошуся:
«Ты скажи, скажи, моя матушка родная,
Под которой ты меня звездою породила,
Ты каким меня и счастьем наделила?»
Чулков, ч. II, стр. 435–436, № 148.
20. «Еще что же вы, братцы, призадумались...»
Еще что же вы, братцы, призадумались,
Призадумались, ребятушки, закручинились,
Что повесили свои буйные головы,
Что потупили ясны очи во сыру землю?
Еще ходим мы, братцы, не первый год,
И мы пьем-едим на Волге все готовое,
Цветно платье носим припасенное.
Еще лих на нас супостат злодей,
Супостат злодей, генерал лихой,
Высылает из Казани часты высылки,
Высылает все-то высылки солдатские,
Они ловят нас, хватают добрых молодцев,
Называют нас ворами, разбойниками.
А мы, братцы, ведь не воры, не разбойники,
Мы люди добрые, ребята все повольские,
Еще ходим мы на Волге не первый год,
Воровства и грабительства довольно есть.
Чулков, ч. II, стр. 437–438, № 151.
21. «Что светил-то, светил месяц во полуночи...»
Что светил-то, светил месяц во полуночи,
Светил в половину;
Что скакал-то, скакал один добрый молодец
Без верной дружины;
Что гнались-то, гнались за тем добрым молодцем
Ветры полевые;
Что свистят-то, свистят в уши разудалому
Про его разбои;
Что горят-то, горят по всем по дороженькам
Костры сторожевые;
Что следят ли, следят молодца разбойничка
Царские разъезды;
Что сулят ему, сулят в Москве белокаменной
Каменны палаты;
Что и те ль палаты — два столба точеные,
Столбы с перекладиной!
«Отечественные записки», 1860, т. CXXIX, № 6, стр. 470, статья А. Григорьева, «Русские народные песни с их поэтической и музыкальной стороны».
22. «Не далече было вот, было далече...»
Не далече было вот, было далече,
Было во чистом поле.
Там пролегивала неширокая,
Новая она, дороженька,
Неширокая она, новая дороженька,
Только чуть пробойная.
Никто-то, никто по этой дороженьке,
Никто по ней не проезживал,
Как проезживал по ней, по этой дороженьке,
Удал добрый молодец.
Что лошадушка под ним, под добрым молодцем,
Лошадушка под ним худым-худа;
Что худым-то худа под добрым молодцем,
Крепко она приморённая, притомлённая,
Захватила-то младца темная ноченька,
Темная она, полуночная;
Подъезжает младец ко горькому кустику,
Ко горькому ему, полыночку:
«Бог помощь тебе, горький кустичек,
Ты горький ли мой полыночек!
Еще ты позволь-ка, позволь, горький кустик,
Позволь ночку ночевати!» —
«Ты ночуй-перночуй, добрый молодец,
Ночуй ночку, не убойся!
На меня-то, на меня, горького кустичка,
На меня ты не надейся!
Как постелюшка тебе — ковыль-травушка,
Изголовьице тебе — бел-горюч камень,
Одеялице тебе — темная ноченька,
Часовые тебе — частые звездочки,
Атаманушка тебе — светел месяц,
Путь-дороженька тебе — красное солнышко!»
Панкратов, стр. 44–45.
23. «Ты взойди-ка, красно солнышко...»
Ты взойди-ка, красно солнышко,
Над горой взойди над высокой,
Над дубровушкой взойди над зеленою,
Над полянушкой взойди над широкою,
Обогрей-ка нас, добрых молодцев,
Добрых молодцев, сирот бедныих,
Сирот бедныих, солдат беглыих,
Солдат беглыих, беспачпортныих!
Как по Волге, Волге-матушке,
Повыше было села Лыскова,
Пониже села Юркина,
Против самого села Богомолова,
Вытекала тут быстра речушка,
По прозванью речка Кержинка;
По речушке бежит лодочка,
Бежит-то лодочка не ловецкая,
Не ловецкая — молодецкая,
Молодецкая, воровская, косная;
Посередь лодки стоит деревцо,
На деревце бел тонкий парус,
Под парусом бел тонкий шатер,
Под шатром лежит дорогая кошма,
Под кошмой лежит золота казна,
На казне лежит платье цветное,
На платьице сидит девица;
Сидит девица — призадумалась,
Призадумавши, пригорюнивши, —
Не хорош-то ей сон привиделся:
Атаманушке быть зарезану,
Есаулушке быть повешену,
Молодцам-гребцам во тюрьме сидеть,
А мне, девушке, быть на волюшке,
На родимой на своей сторонушке,
У своего батюшки и у матушки.
Киреевский, 1929, стр. 212, № 2480, Симбирская губ.
24. «На степи-то, степи на Саратовской...»
На степи-то, степи на Саратовской
Протекала тут мать Сура-река,
На Суре-реке легка лодочка.
Ты взойди, взойди, солнце красное,
Обогрей, солнце, добрых молодцев,
Добрых молодцев, воров-разбойников!
Назади сидит атаман с ружьем,
На корме сидит есаул с багром,
Середи лодочки красна девица;
Она плачет, что река льется,
Горючи слезы, что волны бьются.
Атаман девку уговаривал:
«Ты не плачь, не плачь, красна девица!
Ты бери себе золотой казны,
Сколько тебе надобно,
Надевай на себя платья цветного!» —
«Ты голубчик мой, атаман большой!
Мне не надобно твоего платья цветного,
Не хочу твоей золотой казны!
Ты зачем увез из моей стороны,
Разлучил меня с отцом, с матерью,
С отцом, с матерью, с родом-племенем?»
Киреевский, 1917, стр. 78, № 1447, Московская губ.
25. «Разыгралась-разбушевалась Сура-река...»
Разыгралась-разбушевалась Сура-река,
Она устьицем упала в Волгу-матушку,
На устьице вырос част ракитов куст;
У кустика лежит бел-горюч камень,
А у камешка сидят все разбойнички,
Сидят-то они дуван дуванят;
Да кому-то из них что достанется?
Кому золото, кому серебро,
Кому кунья шуба, кому золот перстень.
Одному доброму молодцу ничего не досталося,
Досталася ему одна красна девушка.
Как растужится-разгорюется удал добрый молодец:
«Во разбое-то я у вас первый был,
Во дуване-то я у вас последний стал».
Как возговорит ему красна девушка:
«Ты не плачь, удал добрый молодец!
У меня, у красной девицы, есть кунья шуба,
Кунья шуба стоит восемьсот рублей;
Еще есть у меня, у девушки, золотой перстень,
Золот перстень стоит девятьсот рублей».
Как возрадуется удал добрый молодец,
Что бросился ей на белую грудь,
Целовал ее белы рученьки.
Мордовцева и Костомаров, стр. 75, № 27.
26. «Растужился млад ясен сокол...»
Растужился млад ясен сокол,
Сидючи сокол во поиманю,
Во золотой во клеточке,
На серебряной на нашесточке.
Жалобу творит млад ясен сокол
На залетные свои крылышки,
На правильные мелки перышки:
«Ой вы, крылья мои, крылышки,
Правильные мелки перышки!
Уносили вы меня, крылышки,
И от ветра и от вихоря,
От сильного дождя осеннего,
От осеннего от последнего;
Не унесли вы меня, крылышки,
От заезжего добра молодца,
От государева охотничка!»
Киреевский, 1929, стр. 199, № 2427, Симбирская губ.
27. «Ты детинушка-сиротинушка...»
Ты детинушка-сиротинушка,
Бесприютная ты головушка!
Без отца ты взрос и без матери,
На чужой дальней на сторонушке,
Нет ни батюшки, нет ни матушки,
Что ни братца-то, ни родной сестры,
Что ни душечки молодой жены.
Вдоль по улице гулял молодец,
Разнимает ли его грусть-тоска,
Пристигает ли темна ноченька,
Не пускают-то ночевать никто,
Называют-то все разбойником,
Закрывают-то все окошечки,
Затворяют-то все воротечки —
Посылают-то его к вдовушке.
«Ты пусти, пусти, молода вдова!
У тебя не год годовать-то мне,
У тебя стоять не неделюшку,
Ночевать-то мне одну ноченьку:
Обсушить свое цветно платьице,
Посмотреть лишь мне на твое житье».
Кашин, ч. I, стр. 127.
28. «Как доселе у нас, братцы, через темный лес...»
Как доселе у нас, братцы, через темный лес
Как никто-то у нас, братцы, не прохаживал,
Не пропорхивал тут, братцы, млад ясен сокол,
Не пролетывал, братцы, ни сизой орел,
А как нынеча у нас, братцы, через темный лес
Пролегла, лежит широкая дороженька,
Что по той ли по широкой по дороженьке,
Проезжал тута удалый добрый молодец.
На заре-то было, братцы, да на утренней,
На восходе-то было, братцы, красного солнышка,
На закате-то было, братцы, светлого месяца:
Как убит лежит удалый добрый молодец,
Что головушка у молодца испроломана,
Ретиво сердце у молодца испрострелено.
Что постелюшка под молодцем камыш-трава,
Изголовьице под добрым — част ракитов куст,
Одеяличко на молодце — темная ночь,
Что темная ночь холодная, осенняя.
Прилетали к добру молодцу три ласточки,
Из них первая садилась на буйной главе,
А другая-то садилась на белой груди,
Ах, как третия садилась на скорых ногах.
Что как первая-то пташка — родна матушка,
А другая-то пташка — то мила сестра,
Ах, как третья-то пташка — молода жена.
Они взяли мертво тело за белы руки,
Понесли они то тело во высокий терем.
Его матушка плачет — что река льется,
А родная сестра плачет — как ручьи текут,
Молодая жена плачет — как роса падет;
Когда солнышко взойдет, росу высушит,
Как замуж она пойдет, то забудет его.
Прач, стр. 65, №3.
29. «Край дорожки, край широкия...»
Край дорожки, край широкия
Было московской, московской,
Тут стояла зеленая роща,
Что во этой было во роще,
Вырастала зелена елинка,
Не толстая, собою ровная.
Что на этой было на елинке,
Что на самой было на вершинке,
Тут сидела птичка, пташка вольная,
Горе-горькая сера кукушка.
Не кукует, все сама горюет,
Под елинушку сама взирает.
Под елинушкой лежит молодчик,
Не убитый лежит, не застрелен,
Вострым копьиком, душа, исколот.
На молодчике, на нем рубашка,
Тонка, белая на нем, бумажна.
Она вся в крови на нем, кумачна…
«Уж ты, матушка моя, елинка,
Отпущай-ка шелковое прутье,
Ты прикрой-ка тело мое бело,
Чтоб от солнца тело не горело,
От дождя бы тело не бусело».
Студитский, стр. 113–115. Вологодская губ.
30. «Ты рябинушка, да ты кудрявая...»
Ты рябинушка,
Да ты кудрявая,
Ах ты кудрявая,
Ты да моложавая.
Вот кудрявая,
Ты да моложавая!
Ах, ты когда взошла,
Да когда выросла,
Да по зарям цвела,
Да в полдень вызрела.
По зарям ли я цвела,
Да в полдень вызрела.
Под тобой ли то,
Под рябиною,
Под тобой ли то,
Под рябиною,
Где не мак цветет,
А огонь горит.
То не мак-то ли цветет,
То огонь горит,
Тут горит-то ли, горит
Сердце бедное.
Тут горит-то ли, горит
Сердце бедное,
Молодецкое
Да атаманское.
Молодецкое,
Атаманское.
Атаман-то ли кричит
Громким голосом,
Атаман-то — ли кричит
Громким голосом:
«Вы развейтесь-ка,
Ветры буйные,
Вы развейтесь-ка,
Ветры буйные,
Разгуляйтесь-ка,
Злы разбойнички.
Разгуляйтесь-ка,
Злы разбойнички,
Вы разройте-ка
Мать сыру землю.
Вы разройте-ка
Мать сыру землю,
Вы достаньте-ка
Нов тесовый гроб.
Вы достаньте-ка
Нов тесовый гроб,
Вы раскройте-ка
Гробову доску.
Вы раскройте-ка
Гробову доску,
Разверните-ка
Золоту парчу,
Разверните-ка
Золоту парчу,
Вы повызданьте-ка
Красну девицу.
Вы повызданьте-ка
Красну девицу,
Соснимите с нее
Золото кольцо.
Соснимите с нее
Золото кольцо,
Золото кольцо,
Обручальное».
Линева, I, стр. 75–77, №22, Новгородская губ.
31. «Хороша наша деревня, только улица грязна...»
Хороша наша деревня,
Только улица грязна.
Хо-хо! О-хо-хо!
Только улица грязна!
Хороши наши ребята,
Только славушка худа.
Хо-хо! О-хо-хо!
Только славушка худа!
Величают нас ворами,
Все разбойничками…
Хо-хо! О-хо-хо!
Все разбойничками!
Мы не воры, мы не плуты,
Не разбойнички.
Хо-хо! О-хо-хо!
Не разбойнички!
Государевы мы люди,
Рыболовнички.
Хо-хо! О-хо-хо!
Рыболовнички!
Мы ловили эту рыбу
По сухим по берегам.
Хо-хо! О-хо-хо!
По сухим по берегам!
По сухим по берегам —
По амбарам, по клетям.
Хо-хо! О-хо-хо!
По амбарам, по клетям!
Как у дяди у Петра
Заловили осетра.
Хо-хо! О-хо-хо!
Заловили осетра!
Заловили осетра —
Белогривого коня.
Хо-хо! О-хо-хо!
Белогривого коня!
Как у тетки у Арины
Заловили три перины.
Хо-хо! О-хо-хо!
Заловили три перины!
А у кума у Степана
Унесли горшок сметаны.
Хо-хо! О-хо-хо!
Унесли горшок сметаны!
Заловили сорок щук,
Из которых шубы шьют.
Хо-хо! О-хо-хо!
Из которых шубы шьют!
Заловили мы белугу,
Что калачиком рога!
Хо-хо! О-хо-хо!
Что калачиком рога!
Вот за эфтаки дела
Посадили в кандала.
Хо-хо! О-хо-хо!
Посадили в кандала!
Посадили на неделю,
Продержали круглый год.
Хо-хо! О-хо-хо!
Продержали круглый год!
Васнецов, стр. 128–129, №116.
32. «Жила-была вдова...»
Жила-была вдова,
Вдова богатая.
У вдовы было девять сыновей,
Добрых молодцев,
Дочь десятая —
Девка Солмонидушка,
Девять сыновей
Во разбой пошли;
Дочь десятую
Замуж выдали
Далеким-далекошенько,
За море — за Мореюшку.
Она год живет —
Не стоскуется,
И другой живет —
Не сгорюется,
А на третий год
Стосковалася, сгоревалася.
Морей-то Мореюшку
Стал в гости звать:
«Ты поедем, жена,
К родной матери,
Ко родным братьям
На свиданьице».
Они день едут —
Не оглянутся,
И другой едут —
Не остановятся,
А на третий день
Остановилися, оглянулися…
За ними едут,
Едут разбойнички.
Молодого Мореюшку
Они зарезали,
Малых детушек, роспаша руки,
В воду бросили,
Молоду жену
Во полон свели.
Пришла темна ночь,
Ночь нерадостна,
Разбойники полоняночку стали пытать,
Стали спрашивать:
«Чья? Откуда ты?
Чьего роду-племени?» —
«Роду-племени я вдовы,
Вдовы богатыя.
У той вдовы девять сынов,
Добрых молодцев,
Я — десятая дочь
Солмонидушка.
Девять сыновей
Во разбой пошли,
А меня, младу,
Замуж выдали…»
Тут разбойнички
Сгоревалися,
Свои буйные головушки
Повесили.
Говорит старшой
Атаманушко:
«Братцы милые мои,
Бог не простит нас.
Мы неладно, братцы,
С вами сделали:
Мы в полон-то свели
Сестру милую,
В море бросили
Родных племянничков,
А зарезали зятя,
Зятя милого.
Мы пойдемте-ка, братцы,
К родной матушке,
Мы покаемся, братцы,
Ей во всех грехах:
Коли мать простит,
Так и бог простит».
Васнецов, стр. 59–61, № 25.
33. «Из-за лесу, лесу темного, из-за белого березничка...»
Из-за лесу, лесу темного,
Из-за белого березничка,
Из-за частого осинничка
Выходила красна девица
На Дунай-реку умыватися;
Умылася, умывшися — набелилася,
Набелившись — нарумянилась,
Нарумянившись — призадумалась,
Призадумавшись — слово молвила:
«Ах, талан ли мой, талан такой
Или участь моя горькая;
На роду ли мне написано,
На делу ли мне досталося?
В лесу ли лесу не было,
Срубить ли мне было нечего?
В людях ли мне людей не было,
Любить ли мне было некого?
Как просватал сударь-батюшка
Что за вора, за разбойника,
За плута, за мошенника!..»
Со вечера вор коня седлал,
Со полуночи вор со двора съезжал.
Ко белу свету вор домой приезжал;
Воскрикнул он громким голосом:
«Встречай меня, молода жена,
Примай коня томного,
Сымай платье кровяное!»
Убралась млада, на Дунай пошла,
На Дунай пошла платье мыть…
Все платье перемыла,
Осталася рубашечка брата милого,
Брата милого, любимого!
Скорые ноги подломилися,
Белые руки опустилися,
Ясны очи помутилися,
Из глаз слезы покатилися…
Пришла домой да расплакалася:
«Ах ты, свет, мое ладо милое!
На что ты губил брата милого,
Брата милого, родимого?» —
«Не я губил — губила ночь темная,
Не виноват я в том, жена ты моя!
Была его встреча первая,
Встреча первая, молодецкая!»
Чулков, ч. III, стр. 690–691, №170.