Прямая, изнуренно-худая, строгая хозяйка, окруженная долговязыми красотками-манекенщицами, приветливо протягивает мне две морщинистые сухопарые руки. Кожа запястий подло выдает возраст Шанель. (…)
Для двух зрителей – меня и Лифаря – начинается демонстрация мод дома Коко Шанель осенне-зимнего сезона…
Это первая коллекция в моей жизни, которую довелось увидеть, да так близко, совсем в упор. Манекенщицы стараются. Тщатся попасть в ритм неясного мотива, который Шанель сбивчиво напевает вполголоса.
Хозяйка недовольна. Раздражена. Гневная французская грассирующая тирада. Действо останавливается…
Коко поднимается с кресел.
– Изящнее ссутульте спину. Плечи вперед. Таз вперед. Укоротите шаг…
Коко показывает, как надо носить наряд. Чудо. Волшебство. Хозяйке бутика немногим более двадцати. Так элегантно, целомудренно она движется…
– Выбирайте, Майя, что вам понравилось. Все – ваше.
Я в нерешительности мямлю…
– Но тогда выберу я. Вот тот белый мундирчик, что на Жанет. Он ваш.
Подарок Шанель и поныне висит у меня в шкафу. Я надеваю его по торжественным случаям. Самое поразительное, что покрой, форма и сегодня не вышли из моды. Наваждение! Плотный простроченный белый шелк. Темно-синие узкие прямые аксельбанты, вшитые в жатку пиджачка. Золотые полувоенные пуговицы, которые, как боевые медальки или знаки полковых отличий, украшают белизну одеяния. Под пиджак надевается прямой сарафан, складно облегающий фигуру.
– Жанет, снимите костюм, пусть Майя наденет на себя. И пройдется в нем перед нами. Посмотрим, как умеет носить изделия дома Шанель балерина из России.
…Облачившись с помощью кареглазой Жанет в белый мундирчик, выхожу к зрителям. Коко напевает. Стараюсь повторить ее походку. Делаю диагональ и два круга…
Шанель разражается аплодисментами.
– Теперь я верю Сержу, что вы – великая балерина…
Затем она пригласила Майю и Сержа подняться к ней в апартаменты на второй этаж, которые впечатлили балерину своими роскошью и изыском: расписные китайские ширмы, мебель Бурбонов, инкрустированное трюмо Марии Антуанетты, гобелены итальянского Возрождения… Украшения Шанель, которые она решила продемонстрировать гостье – их принесли в комнату в старинном ларце помощники Мадмуазель – поразили тогда Плисецкую не менее, чем сами апартаменты. Целым островом сокровищ, как она писала в книге, была коллекция браслетов – с бриллиантами, изумрудами, сапфирами, рубинами, такими огромными, что Майя даже усомнилась, не бижутерия ли это. Тем не менее и браслет с изумрудами – подарок великого князя Дмитрия Романова, и рубиновый – с руки Марии Антуанетты, и ослепительное рубиновое колье были настоящими ювелирными шедеврами. Хотя Шанель как никто другой мастерски смешивала их с бижутерией и приучила к этому весь мир…
Та встреча Майи Плисецкой с величайшим кутюрье навсегда осталась в ярком калейдоскопе воспоминаний балерины: «Разве такое уйдет из памяти?»
Но что же все это давало взамен самой Шанель? Только ли чувство сопричастности высокому искусству – русскому балету? Только ли ощущение себя меценатом и благотворителем? Только ли возможность дружить с богемой и быть вхожей в их круг?
В своих более поздних воспоминаниях она писала:
С первого момента нашего знакомства и до того дня, когда я закрыла ему глаза, я ни разу не видела Сержа (Дягилева) без дела.
У русских я научилась по-настоящему работать. Я не была бездельницей и ничего не делала спустя рукава, но то, что творилось за кулисами Дягилевского балета, повергало в шок.
Когда даже на репетициях, где можно не выкладываться полностью, Нижинский по окончании танца падал почти замертво, и его приходилось буквально отливать водой, приводя в сознание, когда Серж Лифарь сгорал от напряжения в каждом па, а вместе с ними сгорал и сидевший в зале Дягилев, вот тогда рождался шедевр.
Там я увидела, как можно погибать и воскресать с каждым движением, потому что именно от этого оно становится совершенным, как ради творчества можно и нужно забыть себя. Поняла, что так и только так появляется бессмертное, даже если оно просто исполненная партия, которая жива, пока идет спектакль. Но завтра, в новом танце, в новом па Нижинский родится заново, потом умрет и снова родится.
Это не птица Феникс, это Вечность. И неважно, в чем она – в танце, в сумасшедших декорациях Бакста, в горящих глазах Дягилева, в музыке Стравинского… Умирая и возрождаясь, они творили, они были равны Творцу. «И смертью смерть поправ…» – может, это о них, русских, заставивших Париж рыдать и смеяться, бешено аплодировать и свистеть, но снова и снова возвращаться, чтобы оказаться свидетелем создания чуда?
Я поняла – они гениальны, потому что не боятся отдавать все ради творчества и делать это, пока живы.
С тех пор я тоже умираю с каждой моделью, пока она создается, и возрождаюсь, когда манекенщица идет в ней по подиуму. И неважно, аплодируют или нет, я сама вижу, не зря ли были смертные муки.
И это было именно так до последних лет и дней ее жизни. Когда она, после большого перерыва, совершила невообразимое, триумфальное возвращение в моду – ей был тогда семьдесят один год, в 1954-м, – и снова стала создавать сезонные коллекции, многие помнят, как она не могла успокоиться, пока каждое платье или костюм не были доведены до совершенства, до того самого совершенства, к которому она стремилась всегда. И когда уже уставшие манекенщицы и выбитые из сил портные валились с ног и готовы были в любую секунду бросить все и бежать по своим домам и по своим вечерним делам, Мадмуазель вспоминала великого Дягилева и говорила, повторяя слова, которые он произносил перед музыкантами: «Господа, вы ведь любите свою профессию?..» И точно так же, как продолжалась дягилевская репетиция до последней в совершенстве отыгранной ноты, так же продолжалась и очередная примерка моделей Шанель до последней совершенной вытачки, совершенной складки или совершенного стежка.
Глава IIРусский гений: черно-белая музыка
Черный рояль на вилле Bel Respiro, казалось, только и ждал прикосновения его пальцев…
Эта вилла в Гарше, недалеко от Парижа, была первым очевидцем еще одного новаторства Шанель – она начинает демонстративно выгуливать здесь свои брючные костюмы-пижамы, шокируя местную публику. Тем не менее вилле Bel Respiro, которая была и сама по себе модной штучкой с графичным черно-бежевым интерьером, и стала свидетелем очередных модных новшеств Габриэль, и в честь которой гораздо позже, уже в наши дни, были даже созданы духи парфюмерами Chanel, в те годы была уготована более важная миссия. Ей предстояло стать пристанищем гения.
Гениальность музыки Игоря Стравинского, как и гениальность кубизма в живописи, поначалу вызывала жаркие споры, дискуссии ненависти и неприятия, непонимания и негодования. Первую дягилевскую постановку «Весны священной» на музыку Стравинского в Париже освистали. Мало того, окропили драками и потасовками в разных углах и частях зрительного зала. Балеты «Петрушка» и «Жар-птица» тоже вызывали массу споров и противоречий. И только время спустя Стравинский, которому удалось создать совершенно новый, необычный музыкальный рисунок, был признан гениальным композитором.
В силу обстоятельств он оказался в чужой стране без средств к существованию, при том что, в отличие от своего друга Дягилева, имел еще и семью, о которой должен был заботиться. Его жена Катерина страдала вялотекущей чахоткой, а четверых детей нужно было хоть как-то кормить и одевать. Они не были обузой для Стравинского, разумеется, но, если говорить честно о его характере и натуре, стоит признать, что важнее всего в жизни для него была музыка. Он был ею одержим, даже болен. Ничего не имело для него такого же значения.
Кокто так описывал работу гения:
Этот композитор врос в работу, облачился в нее, он весь, как человек-оркестр в давние времена, увешан музыкой, он строгает ее и покрывает все вокруг слоем стружки, он неотделим от своего кабинета…
И именно в тот момент, когда и средства на содержание семьи были практически на нуле, и долги росли день ото дня как снежный ком, и не было элементарных бытовых условий, не говоря уже об условиях, позволяющих творить и сочинять, и все валилось поэтому из рук, в жизни Стравинского и появилась Шанель.
– Где вы пишете свою музыку? – спросила она у него однажды в самом начале их знакомства.
– В номере отеля, – ответил Стравинский.
– Разрешают?
– Приходится тихонько…
Но разве возможно представить по отношению к музыке Стравинского – могучей, жесткой, звенящей, пронзительной и пронизывающей до самого нерва – это скромное слово «тихонько»? И можно ли сказать, что Шанель его спасла? Нет, скорее просто выручила, освободив его от рутины и позволив ему заниматься только самым важным в его жизни делом. Она сама позаботилась обо всех бытовых и денежных проблемах, которые так отвлекали его от главного.
Может быть, поэтому Шанель и показалась ему богиней и он убедил себя, что влюблен в нее? По крайней мере, в своих воспоминаниях сама Габриэль оценивает это именно так. Что касается нее, то она сделала это просто, чтобы он не рухнул в мрачную яму безысходности. И вовсе не ждала от него благодарностей.
Итак, узнав от Дягилева о бедственном материальном положении Стравинского и нещадных долгах, Габриэль, не задумываясь, предложила ему с семьей поселиться у нее на вилле. Тем более в то время она уже сняла роскошную квартиру в Париже на Фобур Сент-Онорэ, чтобы не тратить много времени на ежедневную дорогу в город, и чаще всего оставалась там. Но в Гарш продолжала наведываться. Стравинский, посоветовавшись с женой, согласился. И вся семья перебралась из тесных отельных комнат в просторный дом.