Когда Жильбер произнес про себя слова «я ненавижу», лицо его приобрело суровое выражение, ноздри его трепетали, глаза сверкали, горя жаждой мести.
– Проклятый французский свет! С какой радостью я заплачу наконец всем этим людишкам за зло, которое они нам причинили!
Он прислонился лбом к стеклу; снег продолжал падать. Царило глубокое безмолвие, как вдруг послышалось пение петуха.
– Пора, – произнес Жильбер, вздрогнув, – продолжим мщение!
Вернувшись к двери, он запер ее на задвижку. Комната, в которой находился Жильбер, была меблирована большой дубовой кроватью под балдахином, украшенным занавесками, огромным сундуком, четырьмя стульями и столом. Оба окна находились напротив двери; кровать стояла справа, слева возвышался большой камин. Жильбер подошел к нему и, наклонившись, приложился губами к одному из отверстий в косяке; вдали раздался пронзительный свист, он шел как будто от набережной, потом снова послышалось пение петуха. Жильбер задул фонарь, стоявший на столе, и комната погрузилась в темноту.
Новый мост, соединяющий остров Сите с правым и левым берегами Сены, – один из старейших мостов Парижа. Долгое время Новый мост был одним из самых оживленных мест города. Особую известность он приобрел благодаря скульптурной группе «Спаситель и Самаритянка», украшавшей фасад здания, возвышавшегося над второй аркой моста.
Из раковины, находящейся между двумя скульптурами, вода падала в позолоченный бассейн. Над группой находились часы со знаменитыми курантами, игравшими арию в то время, когда часы били. Механизм, встроенный фламандцем Фаном Линтрлаером в бассейн, поднимал воду и разливал ее в соседние фонтаны. Сваи, поддерживавшие здание и скульптуры, не позволяли проходить судам под второй аркой, а под третьей проход был почти невозможен. У первой же арки вода была так низка, что соседство насоса не мешало ей.
Еще до наступления зимы 1745 года Сена обмелела, и под аркой было почти сухо. Холод, державшийся уже несколько дней, был до того силен, что на реке появились большие льдины. Во избежание опасного столкновения со льдинами
около Самаритянки укрепили толстые бревна с железными ледорезами, о которые должен был разбиваться лед. Эта предосторожность, останавливая льдины и накапливая их в одном месте, помогла замерзнуть Сене, которая от берега до третьей арки сплошь покрылась льдом.
На часах Самаритянки пробило полчетвертого пополуночи. В глубине моста, под аркой, темная людская масса едва угадывалась в глубокой темноте. Двадцать человек, прижавшись друг к другу, сохраняли глубокое молчание. Вдруг послышался легкий шорох; снаружи под арку проскользнул человек и сказал чуть слышно:
– Да!
Это слово, произнесенное в тишине, произвело странное действие: радостный трепет пробежал по лицам, все распрямились и замерли в ожидании.
– Внимание и молчание, – сказал пришедший.
Моментально установилась тишина. Снег продолжал сыпать все сильнее и сильнее и был до того густ, что представлял плотный занавес, через который не мог проникнуть взор.
На Самаритянке пробило четыре часа; в этот миг человек, державшийся за один конец веревки, другой конец которой был прикреплен к высоким сваям Самаритянки, спрыгнул под арку.
Толпа расступилась, и он остался один в центре. Он был одет в темно-коричневый костюм, прекрасно сидевший на нем. Высокие сапоги, узкие панталоны и куртка, стянутая кожаным поясом, довершали его наряд. Голова его была не покрыта, а волосы были так густы и так роскошны, что сам Людовик ХIV позавидовал бы ему. Невозможно описать черты лица, так как они скрывались за черной массой, состоявшей в основном из густой бороды, огромных усов, таких же густых бровей и волос. Пара пистолетов, короткая шпага и кинжал были заткнуты за пояс. Через левое плечо этого человека был перекинут черный плащ. Он окинул всех быстрым взглядом.
– Вы готовы? – спросил он.
Все утвердительно кивнули.
– Каждый из вас может разбогатеть, – продолжал этот человек, – но дело может оказаться опасным. Дозорные предупреждены; выбраны лучшие солдаты; вам придется драться. Половина из вас, может быть, погибнет, но другая получит сто тысяч ливров.
Послышался восторженный гул голосов.
– Сыны Курятника! – продолжал этот человек. – Вспомните клятву, которую вы дали, когда признали меня главарем: чтобы ни один из вас не отдался в руки палачей живьем!
Он направился к набережной; все последовали за ним. Снег падал густыми хлопьями.
В эту ночь Комарго, знаменитая балерина, давала ужин. Комарго находилась тогда во всем блеске своей красоты и на вершине славы.
Дочь Жозефа Кюппи, воспитанница знаменитой Прево, Марианна Комарго начала свое восхождение к славе неожиданным изобретением и скандальным приключением.
Комарго была первой танцовщицей, которая решилась надеть короткое платье. В балете «Характерные танцы» она солировала в короткой пачке. Весь Париж толковал об этом в продолжение целого месяца. В один прекрасный вечер, во время балета, дворянин, сидевший в партере, бросился на сцену, схватил Комарго и убежал вместе с ней, окруженный лакеями, которые оказались рядом, чтобы помочь ему. Это был граф де Мелен. Комарго унесли и заперли в его дворце на улице Кюльтюр-Сен-Жервэ.
Отец Комарго подал жалобу королю, и только повеление Людовика ХV помогло возвратить свободу хорошенькой пленнице.
Когда она опять появилась на сцене, это приключение вызвало гром рукоплесканий и только увеличило ее успех.
В этом же 1745 году Комарго жила в маленьком уютном отеле на улице Три Павильона, подаренном ей к Новому году герцогом де Коссе-Бриссаком. На фасаде, над дверью передней, было вырезано слово «Бонбоньерка». Каждая буква представляла собой как бы несколько конфет. В день Нового года, когда этот отель был ей подарен, все его комнаты, от погреба до чердака, были завалены конфетами; таким образом, название было справедливо.
Столовая в «Бонбоньерке» являлась одним из чудеснейших отделений этой позолоченной шкатулки: белые лепные стены были расписаны гирляндами ярких цветов; жирандоли и люстры были из хрусталя, а вся мебель – из розового и лимонного дерева. На потолке порхали амуры в прозрачных облаках.
В эту ночь за столом, стоявшим посреди этой чудесной столовой и отлично сервированным, сидело двенадцать гостей.
Комарго, как подобает хозяйке, сидела во главе стола. По правую руку от нее сидел герцог де Коссе-Бриссак, а по левую – герцог де Ришелье, напротив нее – мадемуазель Дюмениль, знаменитая трагическая актриса, имевшая огромный успех в роли Меропы в новом одноименном творении поэта и писателя, уже стоявшего в первом ряду знаменитостей, хотя еще не на вершине славы, – господина де Вольтера.
По правую руку от мадемуазель Дюмениль сидел остроумный маркиз де Креки, впоследствии прекрасный полководец и хороший литератор. С другой стороны сумасбродно болтал виконт де Таванн, который в царствование Людовика ХУ сохранил все привычки регентства.
Между виконтом де Таванном и герцогом де КоссеБриссаком сидели Софи Комарго, младшая сестра балерины, и Катерин Госсен, великая актриса, «трогательная чувствительность, очаровательная декламация и восхитительная грациозность» которой, по словам современников, возбуждали восторг публики.
Молодой красивый аббат занимал место между обеими женщинами; это был аббат де Берни, тот, которого Вольтер прозвал «Бабетта-цветочница» и который кардиналу Флери, сказавшему ему грубо: «Вам не на что надеяться, пока я жив», отвечал: «Ну что же, я подожду!»
Наконец, между герцогом де Ришелье и маркизом де Креки сидела мадемуазель Сале – приятельница Комарго и ее соперница в хореографическом искусстве; князь де Ликсен, один из молодых сумасбродов того времени, и мадемуазель Кино, которой тогда было сорок лет, но которая была красивее всех молодых женщин, окружавших ее. Кино, уже получившая двадцать два из тридцати семи писем, написанных ей Вольтером, в которых он называл ее «остроумной, очаровательной, божественной, рассудительной» Талией, «любезным и мудрым критиком, моей владычицей», – Кино в то время уже четыре года как перестала выступать на сцене.
Пробило три часа; никто из присутствовавших не слышал боя часов – так все были увлечены разговором.
– Однако, милая моя Дюмениль, – обратилась к ней Сале, – надо бы запретить подобные манифестации. Это ужасно! Вы, должно быть, очень страдали?
– Несколько дней я была под впечатлением такого грубого выражения энтузиазма, – смеясь отвечала знаменитая трагическая актриса.
– Зачем же вы так талантливо передаете вымысел? – спросил де Креки свою соседку. – В тот вечер, во время сцены проклятия, буквально весь партер трепетал от ужаса.
– Да, – вмешался аббат де Берни, – и в этот момент провинциал бросился на вас и ударил!
– Я велел арестовать этого слишком впечатлительного зрителя, – сказал Ришелье, – но мадемуазель Дюмениль велела вернуть ему свободу и, кроме того, еще поблагодарила его.
– Милая моя, – продолжала Кино, – в связи с шумным успехом, свидетельствующим о вашем таланте, позвольте поделиться еще одним доказательством его, лестным для вас: Гаррик в Париже. Недавно он был у меня в ложе, и мы говорили о вас и о мадемуазель Клэрон, успех которой за эти два года неоспорим. «Как вы их нашли?» – спросила я Гаррика. «Невозможно лучше Клэрон исполнять трагические роли», – отвечал он. «А мадемуазель Дюмениль?» – спросила я. «О! – воскликнул он восхищенно. – Я никогда не видел мадемуазель Дюмениль! Я видел Агриппину, Семирамиду и Аталию и понял поэта, которого они могли вдохновить!»
– Черт возьми! – вскричал князь Ликсен. – Гаррик сказал правду: мадемуазель Клэрон – это искусство, мадемуазель Дюмениль – это сама жизнь!
– А вы сами, князь, что такое? – спросила мадемуазель Госсен.
– Поклонник всех трех!
– Как трех? Вы назвали только искусство и жизнь.
– Между тем и другим есть «очарование»; это значит, что между мадемуазель Дюмениль и мадемуазель Клэрон есть мадемуазель Госсен.