М. Джавахишвили в своем романе пишет о тех же поэтах и тоже не называет их имен, но дает понятные посвященным намеки: например, название кафе грузинских поэтов: «В „Химериони“ <Квачи> застал вечер поэтов, встретивших его рогом с вином, виршами и славословиями. Обласкали друг друга и осыпали величальными тостами, улыбаясь светло и открыто <…>. Они тут же экспромтом состряпали с полдюжины строф, продекламировали зычными голосами и до того превознесли Великого Магистра, что тот в восхищении подумал: „Грош цена тебе, Квачико. Учись у этих молодцов искусству лести“. Несколько раз Квачи попытался покинуть златоустов – пройти под аркой сдвинутых рогов, но встать из-за поэтического стола и всплыть на поверхность омута, бурлящего ритмами, рифмами и метафорами, оказалось не так-то просто».
Многие критики, писавшие о «Хулио Хуренито», отмечали, что этот роман сатирически изображает всю современность, будь то французская демократия, Временное правительство или правление большевиков. Федор Степун сказал, что «Хулио Хуренито создан на голом злом отрицании», а Лев Лунц заявил, что «Эренбург смеется над всем и над всеми». Список таких суждений можно продолжить.
В целом то же самое будет справедливо сказать и по отношению к «Квачи Квачантирадзе» Михаила Джавахишвили. Пожалуй, только за одним исключением. Когда Квачи приезжает, точнее возвращается в Грузию периода правления Ноя Жорданиа, он критикует всех: будь то поэты-символисты из группы «Голубые роги», деятели правительства или английские и местные коммерсанты. Единственное, о чем Квачи говорит серьезно, – это судьба Грузии. Герой видит, что в обстановке Первой мировой войны и первых послевоенных лет, на которую наслоилась Гражданская война в распадающейся Российской империи, Грузии, как независимому государству, не устоять. Ей надо прислониться к странам Антанты или хотя бы к Англии. Если же и этого не получится, то для того, чтобы сохранить целостность страны, нужно поднять красный флаг. Джавахишвили пишет, что Квачи, осмелев, стал об этом открыто говорить в Тбилиси, за что многие стали называть его агентом большевиков.
Хочу заметить, что Джавахишвили передает две тенденции внутри правительства Ноя Жорданиа. Сам президент был готов пойти в ситуации, когда соседние страны Армения и Азербайджан уже заняты большевиками, на добровольное признание советской формы правления с тем условием, что преимущество в Советах будут иметь меньшевики. А министр иностранных дел Ной Рамишвили в свою очередь отрицал возможность советизации Грузии и рассчитывал только на Антанту. История распорядилась по-другому. 24 февраля 1921 Тбилиси был взят частями 11-й армии, в Грузии установилась советская власть, а правительство республики в полном составе эмигрировало во Францию через Константинополь-Стамбул.
В двадцатых годах прошлого века Михаил Джавахишвили был самым популярным грузинским писателем. Успеху его произведений способствовали сочетания: психологизма с закрученной интригой, иронии с сарказмом, философского раздумья с натуралистическими описаниями. Джавахишвили считается основателем жанра авантюрного романа в грузинской литературе, а его роман «Квачи Квачантирадзе» – в русском переводе Александра Эбаноидзе книга носит название «Каналья, или похождения авантюриста Квачи Квачантирадзе» – образцом грузинского авантюрного романа.
Туда о дружбе, обратно о любви(О диспутах периода оттепели)[2]
В феврале 1956 г. Хрущев прочел закрытый доклад о культе личности Сталина на XX съезде КПСС. В марте с доклада был снят гриф «секретно», однако для печати он не предназначался. Текст был напечатан в форме брошюрок и разослан по парторганизациям страны. Доклад зачитывался на партсобраниях, на которые приглашались члены комсомольского актива и иногда проверенные беспартийные. Слушателей предупреждали, что конспектировать услышанное нельзя, тем самым добивались обратного эффекта. На многих людей старшего поколения то, что сообщалось в докладе Хрущева о сталинских репрессиях, произвело шок, сравнимый разве со смертью вождя. В то же время родственники вернувшихся из лагерей репрессированных, существование которых скрывалось даже от детей, вздохнули с облегчением. То же можно сказать и о представителях «лженаук» – генетики и кибернетики. Генетик Раиса Львовна Берг рассказывала мне, как учила родившихся вскоре после войны дочерей непослушанию. Если она закрывала глаза, Лиза и Маша должны были их открывать, а если сжимала кулаки, девочки свои кулачки разжимали. Она же дала мне прочесть ходившую в самиздате книгу Жореса Медведева «Биологическая наука и культ личности» – о травле и гибели Николая Вавилова.
Очевидцы вспоминают, что люди начали высказывать свои мысли не только дома, но и в общественных местах, о тяге к диспутам, которые с 1956 г. стали проходить на всех уровнях – в первую очередь в учебных заведениях и библиотеках, а затем и в Домах культуры. Сотрудница Публичной библиотеки Людмила Леонтьева рассказала мне, что в научном зале на Садовой возникла «Свободная трибуна». Читатели могли обсуждать в актовом зале книги и волнующие их проблемы. Конечно, делалось это после подготовки каждого обсуждения сотрудниками библиотеки совместно с комсомольским начальством по заранее оговоренному с читателями графику. Несколько громких диспутов состоялось на филологическом факультете Ленинградского университета. В первую очередь это диспут по роману Владимира Дудинцева «Не хлебом единым», впервые напечатанному в журнале «Новый мир» в 1956 г., а затем выпущенному отдельным изданием, достать которое было невозможно. Герой романа, изобретатель Лопаткин, хочет внедрить свое изобретение, но сталкивается с бюрократической машиной, во главе которой стоит начальник завода Дроздов. Настойчивого изобретателя оклеветывают и сажают в тюрьму. Только благодаря счастливому стечению обстоятельств, Лопаткина освобождают, его изобретение внедряют, но противник остается ненаказанным. Роман вызвал бурную полемику в прессе и среди читателей, не благодаря своим литературным достоинствам, а по причине открытого изображения разрыва между партийной бюрократией и народом. Против романа выступил Всеволод Кочетов, сочинивший в пику Дудинцеву роман «Братья Ершовы» (1958), в котором автор осуждает явления «оттепели». В защиту В. Дудинцева, с другой стороны, выступил Константин Паустовский, который в газете «Московский литератор» написал, что в романе присутствует нужная народу беспощадная правда. Примерно то же самое говорил на диспуте о романе Дудинцева в более резких выражениях студент матмеха Револьт Пименов, вскоре посаженный за антисоветскую; пропаганду и создание соответствующей организации. Обсуждение на филфаке в переполненной аудитории было закрыто после выступления Р. Пименова, который, по словам его жены Ирэны Вербловской, «познакомился с интересными ему людьми». Отмечу, что желание обзавестись новыми единомышленниками, знакомыми, расширить круг общения было присуще многим, приходившим на диспуты. Диспут о книге Дудинцева остался в памяти многих. Проходили на филфаке и другие обсуждения. Студентка Татьяна Наковник, к примеру, рассказала мне о диспуте по поводу постановки «Идиота» со Смоктуновским в роли князя Мышкина. Он прошел на филфаке в той же 31-й аудитории при большом наплыве студентов, но скандалом не закончился.
В период оттепели диспуты в различных формах проходили не только в институтах, но и в школах, в частности, в моей 319-й, где в шестидесятые годы преподавали Наталья Григорьевна Долинина, педагог и журналист, дочь репрессированного литературоведа Григория Александровича Гуковского и историк Раиса Лазаревна Златогорская. Последняя попробовала внедрить популярную в ее школьные годы форму обучения – политбои. Бралась историческая тема, например, крестьянская реформа, класс делился на две группы. Одна выискивала плюсы реформы, а другая – недостатки. Представители каждой группы произносили заранее приготовленные тезисы, адругая сторона старалась их опровергнуть. Сейчас на полемике такого типа основаны сборники Pro и Contra. Их героями могут быть такие личности, как Петр Чаадаев, Иосиф Бродский или Григорий Распутин. Моя мама преподавала историю, поэтому дома было много учебников разных лет. Поощряемая свободой слова, я готовилась к урокам истории по маминым учебникам, поэтому и отвечала подчас не так, как надо. К примеру, мы проходили партизанское движение и роль Иосипа Броз Тито, который при Хрущеве снова стал другом Советского Союза. Я же прочла о его деятельности по старому учебнику, где лидер Югославии назывался ревизионистом. Бедной Раисе Лазаревне пришлось нелегко.
И Наталья Григорьевна, и Раиса Лазаревна хотели воспитать у старшеклассников умение самостоятельно мыслить, однако, конкретные проявления этого навыка не всегда приходились им по душе. Однажды педсовет решил исключить из школы одну ученицу – клептоманку. Для чего-то администрации понадобилось, чтобы ученики поддержали это решение. Наталья Григорьевна пришла в наш класс, кажется одиннадцатый, с готовым текстом письма-осуждения, буквально в двух словах объяснила ситуацию и попросила проголосовать. К ее удивлению, далеко не все поддержали требование об исключении. Никто из нашего класса этой девочки лично не знал, она училась в десятом или даже девятом, и на слова, прочитанные учительницей, решил не полагаться. Такая же история повторилась еще в нескольких классах. Дирекции школы пришлось устроить общее собрание старшеклассников, выслушать объяснения проштрафившейся ученицы и ее матери. В зале нашлось и несколько общественных защитников. Особенно убедительно выступала одна ученица из параллельного класса. До сих пор помню ее слова о зловещем садике с дурной компанией, куда неминуемо попадет девочка, если ее исключат из школы: «А тучи над садиком уже сгущаются», – эмоционально взывала она к залу в лучших традициях Анатолия Федоровича Кони. Вопрос об исключении был поставлен на голосование. Вопреки желанию учителей, большинство учащихся проголосовало против.