Одним из вестников оттепели стал журнал «Юность», выходивший с 1955 года, сначала под редакцией Валентина Катаева, а с 1961 года – под редакцией Бориса Полевого. Именно в этом журнале печатались произведения новых авторов оттепели. Это Евтушенко, Вознесенский, Рождественский, Белла Ахмадулина – из поэтов, Фазиль Искандер, который, кстати, начинал как поэт, Василий Аксенов. Получилась целая плеяда молодых поэтов и прозаиков оттепели. Я тогда училась в школе, мои родители выписывали журнал «Юность», и могу сказать, что я для себя открыла, можно сказать, влюбилась в Василия Аксенова. Повесть «Звездный билет» на меня произвела очень большое впечатление. Под влиянием этой повести я впервые сама взялась за перо и написала «Повесть о 15-летних циниках», в которой описала нашу школьную компанию, но через год мне эта повесть разонравилась, ияее уничтожила.
Если кто не помнит, в повести «Звездный билет» речь идет о том, что компания юношей и девушек уезжает в Прибалтику, как бы ближе к Западу. И я уговорила своих родителей взять меня с собой в Майори, в Юрмалу, в дом отдыха для родителей с детьми, и там мне очень все понравилось. Выступал там в Дзинтари джаз-оркестр, а тогда джаз был чем-то полузапрещенным. Был только один – Вайнштейна – официальный большой джаз, а вот маленькие коллективы – это особая статья, они боролись за существование и за репертуар, потому что (Фейертаг в воспоминаниях об этом написал) в программе можно было дать только два западных номера, остальное все должно было быть отечественное. А в Юрмале тогда выступал румынский джаз-оркестр под руководством Серджиу Малагамба. Как сейчас помню, я уговорила родителей купить билеты, и мы пошли из Майори в Дзинтари пешком, и на этом концерте мне безумно все понравилось, я была счастлива. И все это благодаря повести Аксенова.
Из поэтов больше всего мне понравился, произвел впечатление Евтушенко. А у Евтушенко, как я потом уже осознала, уже не в школьные годы, а позже, один из основных приемов был в том, что он следовал пушкинской формуле: «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей». Если тогда в обществе официальная парадигма была зафиксирована в известной песне «Сегодня парень любит джаз, а завтра родину продаст; сегодня парень в бороде, а завтра где? – в НКВДе», то Евтушенко в своих публицистических стихах говорил о том, что можно следовать моде, можно любить джаз и в то же время оставаться хорошим гражданином, человеком, производственником. Я помню, у него было стихотворение «Нигилист», которое я тогда выучила наизусть. Речь там шла об одном человеке, которого называли нигилистом, поскольку он оспаривал Герасимова, художника, и утверждал Пикассо. Потом с этим молодым человеком произошел несчастный случай, и финал такой:
Его дневник прочёл я.
Он светел был и чист.
Не понял я: при чём тут
Прозванье «нигилист».
Позднее, когда в прессе ругались, как может женщина, девушка ходить в шортах по городу, Евтушенко написал стихотворение, которое начиналось с такой строчки: «Девчонка в шортиках идет по Риге…» Дальше эта девчонка днем учится, вечером работает, хорошая девушка, но имеет право ходить в шортиках. Причем надо сказать, что это стихотворение про девчонку в шортиках появлялось часто в газетах – в газете «Известия», чуть ли не в газете «Правда». И когда Брежнев объявил детант (разрядку международной напряженности), то в какой-то газете напечатали стихотворение Евтушенко, в котором были такие строки:
И не шпионка, не расистка,
Обыкновенная туристка
Идет по улицам Москвы.
Потом, надо все-таки отдать должное, он написал и «Бабий яр», и «Наследники Сталина», что тоже было в газетах.
А потом мне больше понравился Вознесенский – тем, что он придавал большое внимание фонетике стиха, звукописи. И, кроме того, я уже тогда начала заниматься авангардом, а Вознесенский был лично знаком с Крученых, и о нем он тоже написал. А я в конце концов пришла к тому, что мне понравилась Белла Ахмадулина, и до сих пор нравится, потому что у нее как раз декларативности мало, ее стихи заволакивают, как облако, и погружают в себя.
Я только поступила в университет и на каникулы поехала в Новосибирск, в гости к подруге в Академгородок, где работала ее мама. Там были в основном ученые, физики, в том числе физик Полетаев, который начал дискуссию про физиков и лириков, и много других интересных людей. Там я услышала, что есть такая игра: часть тела – допустим, нос, поэт – Пушкин и фрукт – яблоко. И Евтушенко, Вознесенский, Рождественский – это были три поэта, три типичных ассоциации. Но в Новосибирском академгородке на третьем месте стоял не Рождественский, а Илья Фоняков, потому что он был из тех мест. Так что триаду – Евтушенко, Вознесенский, Фоняков – я тоже слышала.
Вознесенский, Евтушенко, Рождественский выступали в Москве перед огромнейшими аудиториями. Такой был интерес к поэзии. В Политехническом институте, даже на стадионе в Лужниках, были поэзоконцерты, как во времена Игоря Северянина.
В Ленинграде, насколько мне известно, на стадионе поэты не выступали, но очень много поэтов – членов Союза писателей выступало на всяких больших эстрадах. Говорю о том, где сама бывала: в актовом зале на Невском Союза писателей ВТО (Всесоюзное театральное общество, сейчас СТД – Союз театральных деятелей), где вход был свободный, и зал заполнялся до предела. Иногда бывала Ольга Берггольц, но не часто, а вот поэты – члены Союза писателей (такие, как, например, танкист такой был обгорелый Сергей Орлов, Владимир Торопыгин, Михаил Дудин, Надежда Полякова) выступали часто. Любое живое слово, хоть чуть-чуть отличающееся от официоза, очень тепло приветствовалось бурными аплодисментами. Например, на ура встречали стихотворение Вячеслава Кузнецова, начинавшееся заявлением:
Родила! Хоть мужа не имела,
Чудного мальчишку родила…
И тут же гром аплодисментов.
Или, например, у Надежды Поляковой было стихотворение, всегда пользовавшееся большим успехом, написанное на основе газетной информации о том, что один молодой человек украл трамвай в трампарке, чтобы прокатить свою девушку и объясниться ей в любви. Она сама говорила, откуда взята идея этого стихотворения, оно заканчивалось строчкой:
Когда трамвай крадут любя,
Ведь это очень здорово.
И это тоже публике очень нравилось.
Надо сказать, что молодые поэты, которые не были членами Союза писателей, в основном клубились по литературным объединениям, которых было очень много в городе, – и при Союзе писателей, и почти что при каждом Доме культуры, и в каждом институте. А в 1954 году был первый общегородской вечер студенческой поэзии в актовом зале Педагогического института.
Из литературных объединений больше всего написано о наиболее тогда известном – это литобъединение Горного института под руководством Глеба Семенова. В него входили Владимир Британишский, очень популярный тогда поэт, там начинал Александр Городницкий, Яков Гордин, Андрей Битов, который там как поэт был. Еще Олег Тарутин, юмористический поэт, помню его такие строчки:
Свинобатька бросил свиноматку
И унес к другой свою свинину,
Позабыв совсем про свиносына
И про свинодочку тоже…
Этому литературному объединению, которое дало впоследствии многих очень известных поэтов, удалось на базе Горного института выпустить два сборника. Первый сборник вышел тиражом в 300 экземпляров – для такого студенческого объединения неплохо, – а второй вышел в 1957 году тиражом в 500 экземпляров. Но этот второй сборник очень не понравился парткому института, в частности, стихотворение Лидии Гладкой, которое было отзвуком на венгерские события 1956 года. Партком приговорил сборник к уничтожению. И в буквальном смысле во дворе института весь тираж – хотя, конечно, какие-то экземпляры авторы успели припрятать – был сожжен по приказу парткома. Глеб Семенов был снят с руководства, в 1958 году было закрыто само литературное объединение. Так же удобнее. Если нет литературного объединения, то и хлопот не будет.
Хорошо известно в городе было литературное объединение «Голос юности» при Доме культуры профобразования, возглавляемое Давидом Яковлевичем Даром, а затем – его учеником Алексеем Ельяновым. «Голос юности» находился на Софьи Перовской (сейчас – Малая Конюшенная), дом 3. Туда приходили Виктор Соснора, Александр Кушнер, Дмитрий Бобышев, Олег Охапкин, Константин Кузьминский. Несколько объединений существовало при Союзе писателей, причем там были очень интересные секции по переводу для молодых переводчиков с различных языков. Например, был сектор по переводу английской литературы, им руководил до своей смерти Лев Васильевич Хвостенко, отец легендарного певца, поэта, драматурга Алексея Хвостенко. После его смерти сектором руководил Иван Алексеевич Лихачев (о котором потом подробнее будем говорить), Эльга Львовна Линецкая и другие. Как правило, все очень высококвалифицированные, интеллигентные.
Среди руководителей литературных объединений было много поэтов и переводчиков, которые пострадали при Сталине, были в тюрьмах, ссылках. В 1956 году они были реабилитированы и стали вести кружки, объединения. Например, в Пушкине литературное объединение при газете «Вперед» возглавляла Татьяна Григорьевна Гнедич, один из предков которой перевел «Илиаду» Гомера. Об этой женщине ходили легенды. В 1945 году ее арестовали за дружбу с одним англичанином. Она работала, переводила стихи, и в том числе Ахматовой, на английский язык, а потом союзники по своим средствам массовой информации передавали у себя эти переводы. И за дружбу с одним англичанином ее арестовали, дали ей 10 лет тюрьмы и 5 лет ссылки. В камере она начала переводить «Дон Жуана» Байрона, причем по памяти, она две песни из этого «Дон Жуана» знала наизусть по-английски. И то, что она может знать по-английски не просто стихи, а большие тексты, как-то ужасно поразило ее следователя, который дал ей отдельную одиночную камеру, предоставил бумагу, ручку, словарь и даже английское издание Байрона «Дон Жуана». И она два года сидела в одиночке, до тех пор, пока не перевела всего «Дон Жуана». После этого ее перевод был послан на отзыв известному крупнейшему переводчику Михаилу Леонидовичу Лозинскому, другу Ахматовой, который написал отзыв, что это очень хороший перевод, высококвалифицированный и, главное, что это прекрасные русские стихи. После этого перевод Гнедич издали – напечатали в трех экземплярах. Один экземпляр пошел в НКВД, второй – Михаилу Леонидовичу Лозинскому, поскольку он отзыв написал, а третий пошел самой Татьяне Григорьевне Гнедич. На этом экземпляре был штамп, где было написано, чтобы его не отнимали при обысках. А что было дальше? Ее послали по этапу в зону, в лагерь, где она отбыла весь свой срок до 1955 года. Единственное, что, поско