…Я режу ели на болванки,
на ароматные куски,
я пью Амур посредством банки
из-под томата и трески…
Стихи Горбовского, ходившие в машинописных перепечатках, тогда многие знали наизусть, не говоря уже о его песне, написанной еще в 1953 году, «Когда фонарики качаются ночные, когда на улицу опасно выходить». Потом она прозвучала в каком-то фильме, кажется, в «Зеленом фургоне». Из-за этой песни автора однажды даже побили в буквальном смысле слова у пивного ларька, объявив самозванцем, когда он сказал, что эту песню сочинил. Там люди стояли, которые в лагере сидели по уголовным статьям, и они сказали: «Это наша песня, не примазывайся!» Эту песню, а также песни:
У павильона «Пиво – Воды»
Стоял советский постовой.
Он вышел родом из народа,
Как говорится, парень свой…
Или:
Он вез директора из треста
На «Волге» цвета изумруд…
И:
На Садовой улице
В магазине шляп
Понял, что погибну я
Из-за этих баб!
– все знали и даже пели хором, кто как мог, публично хором исполняли. Так же, как и песню Хвоста:
…льет дождем июнь
льет дождем июнь
мы с Васей вдвоем
под дождем стоим
мы стоим под дождем
и когда пройдет мы ждем
а когда пройдет он мы домой пойдем…
И «Страшный суд»:
Нам архангелы пропели:
Нас давно на небе ждут,
Ровно через две недели
Начинаем Страшный суд…
Игорь Леонидович подрабатывал, кажется, в журнале «Нева» ответами поэтам, присылавшим по почте свои стихи. И среди этих стихов попадались графоманские перлы, которые Михайлов тоже нам зачитывал. Например, «Поэма о пользе коллективного садоводства», фамилию автора не запомнила.
Еще одним поэтом старшего поколения, читавшим свои стихи на субботах, был Сергей Владимирович Петров. В начале 1930-х Сергей Владимирович преподавал немецкий язык вместе с Иваном Алексеевичем и с Андреем Николаевичем в Военно-морском училище имени Фрунзе. И в 1933 году он был сослан в Сибирь, после ссылки остался там на долгие годы и только в 1954-м переехал в Новгород. А еще через 10 лет вступил как переводчик в Союз писателей и вернулся в Ленинград.
Стихов Сергей Владимирович написал огромное количество, охотно их читал и никак не мог остановиться. Он был глуховат, и когда Иван Алексеевич просил его пожалеть слушателей и сделать перерыв, то Сергей Владимирович откликался: «Что? Еще почитать?» И мог продолжать чтение до бесконечности. Стихи при этом были сложные и по содержанию, и по форме, и слушать их надо было в напряжении.
Сам хозяин дома в 1920-е годы и в 1930-е тоже писал стихи, но никогда на сцену не рвался и соглашался прочесть что-нибудь только в узком кругу, после уговоров. Я записала два его стихотворения, одно из которых процитирую:
Вот прошелся по сосне рубанок,
Вот глазок смолою засветился.
Гроб стоит готов из влажных досок
И под дуб неумолимо покрашен.
Серебряный, страшный, в завитушках,
Где-то крест уже к стенке прислонился,
На венки мне елок наломали
И сорвали банты с жардиньерок.
Всех покойников – по телеграфу
И родных созовут по телефону,
А меня, не мертвого, живого,
Перемоют, на стол положат,
Хоть стучать я буду не без гнева.
И прилипнет к пальцам позолота,
Дружно схватятся мертвые за ручки
И меня повлекут к моей могиле.
Мертвый Мишенька среди аллеек
Будет поясом притаптывать дорогу,
Мертвый Петечка спешить с венками,
А Володя с подсменой препираться.
Пот холодный покроет поясницу,
И вскричу я истошно и протяжно.
Но поставят гроб поперек ямы,
Предоставив нас жизни и забвенью.
В салоне у Старика читали стихи прошлых веков. Если у Андрея Николаевича из поэтов XVIII века в почете был Державин, то Иван Алексеевич предпочитал поэта Семена Боброва, точнее, его оду «Против сахара», которая, перепечатанная на пишущей машинке, всегда лежала наготове на книжной полке. В этой оде содержался призыв отказаться от тростникового сахара, потому что тростник взращивают рабы. Предлагалось употреблять в пищу свекольный сахар. В примечании к оде сообщалось о количестве свеклы, посеянной в разных российских губерниях.
Одним из любимых поэтов Ивана Алексеевича был Алексей Константинович Толстой. На субботах часто читали «Сон Попова»:
Приснился раз, бог весть с какой причины,
Советнику Попову странный сон:
Поздравить он министра в именины
В приемный зал вошел без панталон…
и перепечатанную на машинке «Оду на поимку Таирова» о поимке честным народом, купцами первой, второй, третьей гильдии, эксгибициониста Таирова.
Из поэтов первой трети ХХ века Иван Алексеевич любил цитировать «Чертовы качели» Сологуба:
– Попался на качели,
Качайся, черт с тобой! —
и строчки Кузмина:
Ах, зачем же нам даны
Лицемерные штаны!
Этот предмет одежды иначе как «лицемерным» в его доме не называли. Лихачев знал наизусть пропущенные, запрещенные советской цензурой строки в поэме Кузмина «Форель разбивает лёд» про Кронштадтское восстание и охотно их сообщал. Вот они:
Баржи затопили в Кронштадте,
Расстрелян каждый десятый, —
Юрочка, Юрочка мой,
Дай Бог, чтоб Вы были восьмой.
Казармы на затонном взморье,
Прежний, я крикнул бы: «Люди!»
Теперь молюсь в подполье,
Думая о белом чуде.
К субботам Иван Алексеевич тщательно готовился. Главным блюдом был картофельный салат, состоявший из вареного картофеля, репчатого лука, постного масла или майонеза, перца и соли. Этот салат назывался «фамильным». Его изготовлял воспитанник Ивана Алексеевича – Геннадий, с семьей которого Лихачев подружился во Фрунзе. Геннадий учился в Протезном техникуме и до женитьбы жил у Ивана Алексеевича. В ранней юности ему отрезало ногу, и он ходил на костылях. Чтобы у воспитанника не возникло комплекса неполноценности, Иван Алексеевич ходил в Протезный институт с кульком апельсинов, знакомился с молодыми инвалидами, бесплатно занимался с ними английским языком и приглашал в гости. Некоторые из них стали друзьями Геннадия. Они вместе смотрели хоккей по телевизору на кухне, выпивали и беседовали. Некоторые из них писали стихи. Например, сам Геннадий в подпитии выражался только стихами.
Иван Алексеевич был прекрасным переводчиком со многих европейских языков. Он переводил стихи Эмили Дикинсон, которые очень высоко ценил, Джона Донна. И году в 19601961 у него очень часто бывали Бродский и Рейн. Бродский брал у него книги на английском языке и пластинки. Это засвидетельствовано в мемуарах. Переводил он также Бодлера, прозу Мелвилла, воспоминания португальского пирата Фернана Пинто «Странствия», либретто оперы Монтеверди «Коронация Поппеи», поставленной в Эрмитажном театре силами студентов консерватории. На премьеру он пригласил всех посетителей суббот и не только их.
Был Старик большим меломаном и филофонистом. Помимо поэзии он не пропускал интересные концерты в Филармонии, собирал старинную и авангардную музыку. Наряду с Вивальди, Перголези в его коллекции имелись сочинения Шёнберга, Берга, современных электронщиков, например, он ценил Эдисона Денисова. Каждую субботу гости слушали музыку и по желанию и выбору хозяина, и по собственному. Даже устраивали игру-загадку «Угадай-ка».
Еще Иван Алексеевич был великолепным рассказчиком, никогда не терявшим чувства юмора. Он сидел дважды. Сначала – в 1937 году, когда его обвинили в покушении на Кирова, троцкизме и шпионаже. Он с юмором рассказывал, как ему предложили выбрать, чьим шпионом он был – немецким, французским или итальянским. Анри Волохонскому Иван Алексеевич рассказал, что все отрицать было нельзя, могли просто к стенке поставить, надо было хоть какое-то обвинение признать. Иван Алексеевич выбрал итальянского шпиона и отверг участие в покушении на Кирова. Следствие затянулось. Благодаря этому Старик остался жив, потому что сняли Ежова, и следователь Лихачева оказался с ним в тюрьме, буквально в одной камере на соседних нарах. Но в 1940 году суд все-таки состоялся. Серьезные обвинения с него сняли, тем не менее 8 лет дали, и он вышел в 1945 году без права находиться в крупных городах. Жил в городе Вольске, а затем – во Фрунзе. Через 3 года был снова арестован, через повторные посадки, а в 1955 году актирован как инвалид. В 1957 году реабилитирован и смог вернуться в Ленинград. Во время второго срока он познакомился, кстати, с Юрием Домбровским, с которым впоследствии переписывался. С юмором Иван Алексеевич рассказывал о японцах, которые хором каждый вечер пели в своем бараке «Интернационал», и о том, как он писал таблички с фамилиями заключенных, разводя краску так, чтобы, когда последняя табличка была написана, первая начинала осыпаться.
Умер Иван Алексеевич за месяц до 70-летия от инфаркта. К 100-летию со дня рождения большой вечер его памяти был устроен в журнале «Звезда». В этом же журнале в 2006 году Дмитрием Дубницким был опубликован ряд писем Ивана Алексеевича друзьям, а в 2010-е его лекция о Монтеверди и воспоминания о Кузмине по записи Геннадия Шмакова.
В Ленинграде 1960-х годов были, конечно, и другие литературно-поэтические кружки, и салоны. Например, улитературоведа и философа Лидии Яковлевны Гинзбург собирались Александр Кушнер, Яков Гордин, Евгений Рейн, Елена и Ксения Кумпан, Альбин Конечный, а впоследствии – Николай Кононов. Но подробно об этих встречах уже много написано и, в частности, в замечательной книге воспоминаний Елены Кумпан.