На аэродроме, в казармах, на складах с утра до поздней ночи суетились красноармейцы и командиры. Встречали прибывшее пополнение, получали обмундирование, укомплектовывали эскадрильи и звенья. Часть самолетов для полка перегнали из Горьковского аэроклуба. Это были старенькие У-2. С наступлением темноты начинались полеты. Опыта пилотирования самолета ночью еще никто не имел. Работа была напряженной. И, как во всяком новом деле, не обошлось без происшествий.
Выполняя второй самостоятельный полет, сержант Михаил Федоров высоко выровнял машину, и примерно с четырех метров она рухнула на землю. Сидевший в задней кабине Виктор Емельянов и сам Федоров получили ранения и попали в госпиталь. Емельянова вылечили довольно быстро, и он успел вылететь с нами на фронт, а Федоров остался долечиваться.
Наш полк был двухэскадрильного состава: двадцать летчиков, двадцать штурманов, двадцать самолетов У-2. 28 ноября мы вылетели на фронт. Я расстался со многими товарищами по школе. За первый день преодолели два больших маршрута: Чебоксары — Горький, Горький-Владимир.
Когда поднялись из Владимира, термометр показывал минус три, увеличилась облачность. Метеорологи предупредили: возможно обледенение. Но командир полка капитан Куликов, бывший работник аэроклуба, подумав, сухо ответил: «Мне приказано быть в Ахтырке…»
Вот и первые авиационные сюрпризы. Шедший впереди командир эскадрильи старший лейтенант Беличенко неожиданно отвернул со снижением в сторону и пошел на посадку. Его маневр мне был непонятен. Командир первого звена старшина Покидышев вышел вперед и повел группу дальше.
Пролетев четверть пути, я стал замечать, что с самолетом начинает твориться что-то неладное. Он отяжелел, стал плохо слушаться рулей. Видимо, так же вели себя и другие машины. Над полями они вдруг, словно по команде, переходили на бреющий, а при подлете к лесу медленно набирали высоту.
В чем дело? Я снял крагу и протянул руку к стойке центроплана. Пальцы ощутили холодок льда. Обледенение!
Из рассказов бывалых авиаторов я знал, что из-за обледенения самолета погиб не один замечательный летчик. Теперь вот мне самому пришлось с этим столкнуться. Что будет?
В этот момент переговорное устройство донесло до меня взволнованный голос механика Васи Коновалова:
— Машина покрывается льдом. Что делать?
— Все летят и мы будем лететь!
При подходе к небольшой рощице самолеты медленно поползли вверх. Моторы работали на максимальных оборотах… Когда лесок кончился и впереди показалась равнина, я заметил торчащий из снежного сугроба хвост У-2. В нескольких метрах от него стоял, свалившись на крыло, второй самолет. Что такое? Перевел взгляд на ведущего и увидел, что эскадрилья пошла на посадку. Стал осторожно снижаться и я. Приземлился и вижу: товарищи, которые сели раньше, бегут туда, где лежат разбитые машины.
Едва самолет закончил пробег, я выскочил из кабины. От волнения забыл даже выключить зажигание. Около кустов рядом с разбитыми машинами стоял политрук Жарков. На голове у него был только белый подшлемник.
Я сразу выяснил, что случилось. Пройдя деревню, Покидышев повел звено с набором высоты, чтобы перетянуть через лес. Правый ведомый Иван Третьяков не справился с обледеневшим самолетом и оказался под хвостом у Покидышева. Чтобы не врезаться в лес, он потянул ручку на себя и винтом отрубил хвост самолету Покидышева. Машины пошли к земле…
Летчики растаскивали обломки самолетов и освобождали из-под них своих товарищей. К месту катастрофы стали собираться жители деревни. Подъехала пара лошадей, запряженных в сани. Старики, женщины и дети вместе с летчиками помогали пострадавшим. Штурмана младшего лейтенанта Волкова посадили к березе. Его голова чуть наклонилась на правое плечо. У него была сломана левая рука и ключица. Старшина Покидышев лежал на снегу. Он тяжело дышал. У него было разбито лицо, сломана нога. Иван Третьяков изредка вскрикивал: «Ой, ребята, жжет!» — и хватался за ноги.
На лошадях отвезли пострадавших в ковровский госпиталь. Было совсем темно, когда мы добрели до деревни.
Утром нам сообщили, что старшина Покидышев скончался. Это была наша первая потеря. Теперь уже не по рассказам, а на собственном опыте мы испытали, что такое обледенение.
Утром прилетел командир полка. Разобрав накоротке причины происшествия, он дал указания, и эскадрилья перелетела на аэродром Кольчугино.
Дальнейший путь тоже проходил не гладко: экипажи теряли ориентировку, совершали вынужденные посадки. Сказывался недостаток опыта.
На 30 ноября был назначен перелет к конечному пункту маршрута — на прифронтовой аэродром Ахтырка. К вечеру ударил мороз. Сковывая движения людей, он мешал готовить самолеты. Ламп для подогрева моторов было мало. Бензина тоже оказалось недостаточно для полной заправки всех машин. Поэтому была дана команда заправляться горючим настолько, чтобы долететь до Ахтырки.
Быстрее других подготовили самолеты младшего лейтенанта Голованова, сержанта Евтушенко и мой. Командир полка разрешил нашему звену самостоятельно следовать в Ахтырку.
Вначале полет протекал нормально. Наблюдая за местностью, я все время сличал ее с картой. Эти места мне были хорошо знакомы. Ведь Кольчугинский район — моя родина. Вот справа показалась деревня Фомино, вот река Шорна, где я в детстве ловил с ребятами рыбу. Вот лес, в котором собирал грибы. А вон там, вдали, виднеется деревня Блудово, где я родился. Слева осталась станция Желдыбино, откуда я девятилетним мальчиком первый раз поехал в Москву.
Знакомые, милые сердцу места остались уже далеко позади, а я все еще находился во власти нахлынувших воспоминаний. И вдруг-что такое? Замечаю, что станция Карабаново, которая должна быть слева, оказалась в семи километрах справа. Значит, звено уже уклонилось от намеченного маршрута?
Неожиданно впереди показались дымящиеся трубы, а затем и город. «Ахтырка! Прилетели!» — обрадовался я.
Видимо, так подумал и командир звена младший лейтенант Голованов.
— Где аэродром? Куда садиться? — спросил он у своего штурмана.
— Аэродрома не вижу, — взволнованно ответил Осокин. Он только до станции Карабаново вел самолеты точно по маршруту, потом где-то «проморгал» и потерял ориентировку.
— Что за город? — уже крикнул Голованов и стал вводить самолет в разворот.
— Мне кажется, это еще не Ахтырка, — оправдывался штурман.
— Осокин, горючее кончается, надо немедленно садиться, где аэродром? строго повторил командир звена.
— Вон слева, между последней улицей и лесом, на самой окраине площадка. Надо садиться там! Аэродрома не вижу! — ответил Осокин.
Голованов распустил строй и первым пошел на посадку. Приземлившись, все три самолета подрулили к большому дому. Осокин выпрыгнул из кабины и, заметив группу людей, подбежал к ним.
— Что за город? — спросил он, стараясь скрыть смущение.
— Пушкино, Пушкино! — наперебой закричали несколько человек.
Командир рассердился:
— Шляпа ты, Осокин, а не штурман. Не из Блудова ли ты? До Блудова ты соображал…
— Нет, это Шмелев из Блудова, — попытался отделаться шуткой Осокин.
— Товарищ командир, у меня еще есть горючее! — послышался голос Николая Евтушенко. — До Ахтырки долечу. Разрешите?
Эти слова обрадовали всех. Ведь если он долетит, значит, в полку сегодня же будут знать о нашей вынужденной посадке.
Командир разрешил экипажу Евтушенко продолжать полет и посоветовал строго держаться железной дороги.
Николай так и поступил. Добравшись до Ахтырки, он нашел заместителя командира эскадрильи лейтенанта Мишина и доложил ему о вынужденной посадке звена.
Утром нам на автомашине привезли бензин и лампы для подогрева. Толстый, неповоротливый лейтенант Михайлов — штурман полка — строго отчитал младшего лейтенанта Осокина за потерю ориентировки. Он сделал замечание и командиру звена.
Пока техники трудились возле машин, мы под руководством Михайлова готовились к полету.
— Пойдем на прямую Пушкино — Ахтырка. Следовать строго по маршруту, предупредил нас штурман полка. И убежденно добавил: — Район Москвы я знаю как свои пять пальцев. Захочешь заблудиться не заблудишься.
Через час мы взлетели. Вначале шли точно по маршруту. Затем стали уклоняться вправо, чем дальше — тем больше. Михайлов это заметил, но не признался командиру звена. В конце концов он потерял ориентировку. Время шло. Голованов продолжал спокойно пилотировать самолет. Наконец Михайлов по внутреннему переговорному устройству сказал Голованову:
— Что-то не узнаю эти деревни. Может быть, сядем и спросим?
— Чтой-та, ктой-та… ездил бы ты на телеге, милый, — проворчал Голованов и, обернувшись назад, помахал левым кулаком над козырьком второй кабины.
Уж очень не хотелось верить, что мы опять заблудились. Впереди за лесом показалась большая снежная поляна, а за, ней такая унылая деревенька, которая, попадается, наверно, лишь тогда, когда потеряна ориентировка. Осмотрев поляну, командир звена пошел на посадку.
Самолет Голованова остановился около крайнего дома деревни. Дети сразу же окружили его. Грузный Михайлов вылез из кабины, направился по глубокому снегу к женщине, одетой в дубленую шубу.
— Как называется деревня? — спросил Михайлов.
— Новденская, Новденская, соколик! — охотно ответила женщина.
«Соколик» отыскал на карте деревню, находившуюся далеко правее линии маршрута, поблагодарил женщину и быстро зашагал назад к самолету.
— Это Новденская! Вправо уклонились! — весело крикнул он Голованову, будто тот только и мечтал попасть в эту деревню.
Минут через десять после взлета Михайлов снова потерял ориентировку. Пришлось Голованову второй раз садиться в поле у деревни Жары и тем же «способом» восстанавливать ориентировку. «С этим зазнайкой и болтуном горя хлебнешь», — подумал я, наблюдая за Михайловым, уткнувшим пухлые щеки в планшет.
Взлетели, взяли намеченный курс и вскоре пересекли железную дорогу.
— Что это за станция справа? — спросил Голованов у Михайлова.