И Поэль подумал: с надеждой. Надежда никогда не оставляла его народ. Да и с ним пребывала. Он надеялся, ибо был молод.
А надежда не оставляет молодых. Она остаётся с ними во дни радости и бед. А ещё она пребывала с ним потому, что его вело познание. Мир был бесконечен, и открытия следовали чередою, никогда не кончаясь. Один из иудейских мудрецов заповедал: перелистывай и переворачивай книгу Науки, в ней всё, ею зри, над нею старайся, седей, не отставай от неё, ибо нет ничего благотворней её. И помни: каково напряжение, таково и награждение... Будь лучше хвостом льва, чем головою лисицы. Когда враг твой падает — не радуйся, когда он спотыкается — да не ликует сердце твоё.
Ну где они там, где? Время немыслимо растянулось. Потому что нет хуже ожидания. В тебе растёт напряжение, оно набухает, не прорываясь. И каждый удар сердца всё слышней и всё больней.
Ожидание становилось непереносимым.
— Надо послать человека, — сказал реб Аврум. Все закивали головами: послать, послать. Пусть высмотрит и доложит. Нет ли какой угрозы, нет ли казаков, этих кровожадных страшилищ.
Поэль встрепенулся.
— Пойду я, — вызвался он. — Я знаю их язык, я попытаюсь узнать их намерения.
— Они не захотят с тобой разговаривать, — засомневался раввин Залман-Лейб. — Они схватят тебя, они проткнут тебя пикой, отрубят тебе голову саблей.
«Если бы они знали, как полна эта голова, какой это кладезь премудрости! Так они меня не послушают. Скорей всего они скажут: жид, пошёл вон!»
— Нет, пускай идёт, — сказал реб Аврум. — Именно такая голова там нужна. Он сумеет с ними договориться. Он уговорит их главного не трогать нас. Кто-нибудь должен когда-нибудь оставить нас в покое.
— Он такой жидоватый жид, — возразил раввин, — жидоватый, пейсатый, в чёрном лапсердаке, под кипою.
— Скинь лапсердак и кипу, Поэль, — продолжал своё реб Аврум. — Скинь! У кого-нибудь сыщется камзол.
— А пейсы! — злорадно вымолвил раввин. — Куда он денет свой жидовский вид и курчавые пейсы? Я слыхал, что москали на дух не переносят жидов.
— А кто их переносит? Ляхи? Они нас терпят корысти ради, — возразил Поэль. — Слышно, царь московский милосерд.
— Не проще ли послать кого-нибудь из наших проныр? Вот хоть бы тебя, Янкель, — не отступался Залман-Лейб.
Янкель, обойдённый веснушками, как мухами, подросток, протискался вперёд и, дерзко глядя на раввина, бросил:
— Я мигом.
И не успел тот и рта раскрыть, как он метнулся к двери и испарился.
— Не дело это. — Поэль поглядел ему вслед, потом глянул на Залман-Лейба и повторил: — Не дело. Тут нужна основательность. Мальчишка — что он поймёт? Где они расположились?
— Дождёмся его возвращения и тогда решим, — рассудил реб Аврум.
На том и порешили. Янкель, впрочем, не заставил себя долго ждать. Он явился через какой-нибудь час и так же стремительно ворвался в синагогу, как и исчез. Он запыхался, глаза его вращались, выражая крайнюю степень возбуждения.
— Они копают могилу возле большого костёла! — выпалил он. — И ещё за стеной копают ляхи. Меня хотели схватить, но я удрал. Вот только нога... — И он воздел правую ногу, всю в ссадинах: возле большого пальца на ступне кровоточила рана.
— Много их? — поинтересовался раввин.
— Ой, много! Так много, что не сосчитать!
— Вот и всё, что мы узнали, — усмехнулся Поэль. — А нам надо знать их намерения. Тут Янкель бессилен. Пойду я. У кого найдётся камзол, пусть мне одолжит.
— Погоди, не торопись. Они хоронят своих мёртвых, и поляки — за стеной. Мы кое-что узнали, и это не без пользы. Они займутся оплакиванием мёртвых. Янкель, много могил?
— Ой, много!
— Ну да, осада была долгой. А костёлы — их бывшие церкви, — подытожил раввин. — Павших в бою принято хоронить возле храмов.
— Только не у нас, — возразил реб Аврум.
— Долготерпеливый лучше сильного, говорил Бен-Зома, а побеждающий собственный дух лучше завоевателя, — провозгласил Поэль, и все оборотили к нему лица, ибо знали, что его устами говорят библейские мудрецы: ведь он приобретал ум от всех своих учителей и наставления из книг. — Кто всех сильнее? Укротитель собственных страстей. Кто всех почтенней? Всех сам почитающий. — Произнеся это, он глянул на раввина, но тот оставался невозмутим.
И тогда реб Аврум по праву старейшины с важностью произнёс:
— Без мудрости нет страха Божия, без страха Божия нет мудрости. Без ума нет справедливости и познания. Он должен идти и пусть идёт. Я сказал.
Поэль двинулся к выходу, но у двери обернулся. Десятки глаз были устремлены на него. Он читал в них надежду. Но вдруг всеобщее внимание оборотилось на пёструю яркую бабочку. Как видно, она залетела с Янкелем. И теперь билась о стекло ближнего окна. Не найдя выхода, она обратила свой прихотливый прерывистый полёт к другому окну и стала биться о него, теряя пыльцу и яркость.
«Не так ли и мы бьёмся в поисках выхода к свободной, лучшей жизни? — невольно подумалось ему. — А наш удел — плен. Долго ли так будет»?
Он вышел и направился к Соборной горе — центру города. Улица была пустынна. Ноги мягко ступали по траве. Картина была мирной. Но когда он свернул на Торговую, война явила ему свой истинный лик.
Лавки, хозяевами которых были смоляне — как христиане, так и его единоверцы, — были разгромлены, двери сорваны с петель. Языки пламени лениво лизали упавшее дерево. Лошадь, задрав ноги в предсмертной конвульсии, лежала на боку возле одной из них. И здесь, как ни странно, было безлюдно: ни мародёрам, ни хозяевам тут нечего было делать.
Могучая Фроловская башня гордо вздымала свой шпиль, словно намереваясь проткнуть само небо. В широком сводчатом проезде, опираясь на пики, стояли стрельцы. Они не обратили на Поэля никакого внимания. На самом верху, на смотровой вышке, похожей на птичью клетку, тоже виднелись головы стрельцов.
Более всего народу, притом вооружённого, конного и пешего, толклось возле церкви Иоанна Богослова и палат епископа Льва. И церковь, и палаты, обращённые поляками в костёл, были теперь, как видно, заняты московскими людьми. И Поэль без колебаний направился туда.
Его остановил стрелецкий голова.
— Жид! — со странным изумлением воскликнул он. — Куда прёшься, жид, жидок? Э, стой! Не понимаешь по-нашему?
«Камзол не помог. Распознали-таки», — огорчился Поэль.
— По-вашему понимаю, — ответил он запинаясь.
— Ишь ты! — восхитился голова. Как видно, он был человеком весёлого нрава и чувствовал себя свободно, как чувствует себя победитель в завоёванной стране. — И что тебя сюда нанесло? Тут вашему племени делать нечего. Тут стоит наш воевода. Боярин Богдан Матвеевич Хитрово. Али ты к нему с подарком?
— Дело у меня к нему, дело.
— А важное оно? Хорошо говоришь нашим языком. И как это ты выучился?
— Я на многих языках говорю.
— Ишь ты какой резвый. Ну да ладно, ступай к боярину. Авось приглянешься. Эй, пустите жидочка к боярину, при нём оружия нету. Стало быть, мирный он. Говорит, дело к нему.
Стрельцы были на покое. И вид у них был не грозный, а скорее добродушный. Кончилась долгая осада, дан роздых, чего ж злобиться. Они — победители. Бердыши, копья, пищали поклали, пушки с возов глядели мирно, лошади у коновязей хрупали сенцо, видно, свежее, успели накосить да завялить.
Глядели на него с любопытством, беззлобно, оборачивались вслед.
В полутёмной прихожей его остановил сотский в малиновом кафтане с позументом,
— Кто таков? — щурился он. Рябоватое лицо его с кургузой бородкой изображало строгость. — Чего надоть?
Присмотревшись, он удивился.
— Отколь такой взялся? Здесь воевода боярин Хитров. Он от царя-батюшки к вашему народцу приставлен. Али ты с делом каким?
— С делом, пан добродею, с делом.
— Ну ступай тогда, коли с делом. Да гляди, боярин наш крут. Не накостылял бы...
Не отвечая, Поэль отворил массивную дубовую дверь. Прямо напротив за большим прямоугольным столом — такие бывают в трапезных — восседали трое. Они бражничали.
Стол был уставлен блюдами с жареной дичиной, ендовами[7] с моченьями, ковшами с брагой.
— Кто пожаловал! — поднялся тучный в распояску мужик, на вид эдак лет сорока с лишком, сивобородый, насупленный, как показалось Поэлю. Черты его лица были словно вытесаны топором: грубые, резкие, неким контрастом к оплывшему телу.
Поэль несколько растерялся. Разумеется, он не рассчитывал на радушный приём, здесь можно было ожидать чего угодно, даже скорого суда со смертным приговором. Но он взял себя в руки, низко поклонился и вымолвил самым елейным тоном:
— Як вашей ясновельможности, пан воевода. От местного жидовского кагала[8]. Мы готовы служить вам верой и правдой.
Мы располагаем мастерами разных ремёсел, весьма искусными в своём деле. Мы бьём челом его царскому величеству и великому князю Алексею Михайловичу, милостивому нашему господину и повелителю...
Боярин таращился на него, челюсть отвисла, изо рта ползла струйка слюны. Весь он был удивление, как давеча стрелецкий голова.
— Отколь ты такой речистый взялся? — наконец вымолвил он. И ведь вправду жидок. Ну скажи на милость, отколь такой речистый? — повторил он. Его сотрапезники тоже поднялись и уставились на Поэля.
— Я, ваша боярская милость, учен российскому языку. — Поэль вполне оценил изумление боярина и понёсся вперёд, желая усилить его. — А ещё многим языкам европским: голландскому, немецкому, польскому, шведскому, латынскому.
— Ишь ты! — Боярин был изрядно под хмелем, а потому чувства свои выражал непосредственно. — Ишь ты, сучий сын. Жид, небось, — в палате было полутемно, — ясное дело. В вашем племени есть головастые, есть. Слыхал. А видать не приходилось.
— Забыл, боярин, — напомнил ему кряжистый мужик в кафтане нараспашку. — У его царского величества доктор жидовин, именем Данило фон Гаден, Данило Жидовин. Зело искусен в своём деле, как сказывают.