— Я почитаю заслугами своими отечеству, — говорил он, — доставивших себе знатность и уважаю их потомков, таковы, например, Репнины и им подобные. Но тот, однако же, из потомков знатных родов заслуживает презрение моё, которого поведение не соответствует предкам их: и дураки сноснее в моих глазах из низкого роду, нежели из знатного.
А сколь много таких дураков у власти, размышлял Фёдор, и непонятно как восходят: вроде бы видать, что дурак, да он и скрыть сего не может, как ни тщится. Сколь многих встречал он дураков на своём пути. А в Сибири! Там все неустройства от них. Москва дураков туда поставляет, иной раз хочет их сбыть, а иной — от недостачи умных людей.
Бог един и сделал всех людей равными — дураков и умных. Бог един, и все его дети. Фёдора поразила эта мысль, высказанная Павлом Шафировым. И он стал развивать её дальше. Стало быть, нет ни эллина, ни иудея, как о том проповедовал апостол Павел. Стало быть, каждый народ по-своему окрестил единого Бога: Саваоф, Яхве, Аллах, Будда, ещё как-нибудь. Вот у тунгусов простой идол, по-разному называется, а у остяков тож идол и тож по-своему называется. Что ж они без Бога живут?
Непросто всё это. Надобно высказать государю Петру Алексеевичу. Чем далее размышлял он над Божьим промыслом и над своим новым поприщем, тем более брали его сомнения. Надо ли переменять воевод? Старый-то оброс и поумерился, а новый начнёт хапать да мести. Только к себе, под себя. Статочное ли то дело?
Государь Пётр Алексеевич одобрил:
— Я и не мыслил посылать тебя в Тобольск. Всё едино, что из Тобольска, что из Москвы — Сибирью не управишь, ты то сам ведаешь.
— Да, государь, необъятна та земля. Вестимо как царство-государство. И народов разных тамо обретается несметное количество. Идолопоклонники, бог у них деревянный либо каменный, оружие — лук и стрелы, грамоты они не знают, истина у них своя. Иные кочуют с места на место, жилища у них постоянного нету.
— Ведомо мне это. От бывалых людей слыхал, в книгах читал, — обронил Пётр. — Спафария знаешь небось. Он мне много чего рассказывал. О богдойских людях — о китайцах. Эти, как знаешь, великие города поставили, каменной стеной себя от набегов отгородили. Сказывал он, что стена та тянется на тыщи вёрст. Уму непостижимо! И огненный бог у них есть; сказывал Спафарий, что-де порох от китайцев пошёл. Богдыхан ихний, царь китайский, сын Неба именуется.
— Верят они, государь, будто все народы, кои их окружают, ихние данники, — сказал Фёдор. — Я с чиновниками их, с мандаринами этими, спорил: мой-де государь могущественней вашего, царство его — от моря и до моря, войско у него несметное. А ещё говорил я им, есть и другие государи, весьма сильные, как, например, Карл шведский.
— Ну, придёт время, и Карлу со шведами мы укорот учиним, — уверенно произнёс Пётр. — Недалече ждать. — И, помолчав, добавил:
— А ты, Фёдор, слуга мой верный, ступай без робости. Управишь приказом — управишь и царством Сибирским.
Сибирь была велика и необъятна, а сам приказ невелик и объятен даже очень. Приказная изба о шести окошках, притом волоковых, дававших очень мало света, делилась на три помещения. В двух из них сидели два дьяка да четыре подьячих, а третье, поменьше, предназначалось для начальствующего — для него, Фёдора.
Середину занимал большой стол с лавками обочь него, а в возглавии — кресло, обитое кожею. В углу поставец[19] со свечьми да медною чернильницей. Ещё шандал[20] тож медный.
Старший дьяк Василий Ерофеев принёс ему на обозрение писцовую книгу, куда заносились рапорты воевод, доношения других служилых людей, приходы-расходы товара, мягкой рухляди. Записи были неряшливые, велись кое-как, досмотру над ними, видимо, не было. И вообще некое запустение чувствовалось во всём: и в делах, и в делопроизводстве.
Вскоре, как было уговорено, Фёдор получил царский указ. В нём было писано: «Ведомо стало нам, великим государям, что от частой перемены воевод в царстве Сибирском чинятся всякие неустройства. А посему от таковых частых перемен казне начали быть великие недоборы и всяким доходам оскудение, потому что воеводы, забыв крестное целование и презря жестокие указы, вино и всякие товары в Сибирь привозят и сверх того в Сибири вино курят и там вином многую корысть себе чинят; а на кружечных дворах государева вина записывают малое число, в год инде по 20 и по 10, а инде написано в продаже всего одно ведро, а в иной год ни одного ведра продать не дали».
Указ был писан со слов Фёдора, как он, будучи в тех краях и уведовав истинное положение дел, докладывал по возвращении в том великим государям. Ещё докладывал он тогда, что близ Нерчинска найдены руды серебряные и что велел он тогда воеводе безотлагательно ставить завод и серебро выплавлять.
Но в приказных писцовых книгах о приходе нерчинского серебра не упоминалось. Также и о заводах железных, кои он велел ставить в Верхотурье.
Услыхав о том, Пётр разгневался:
— Жечь того воеводу надобно без всякой пощады! Потому как в серебре и в железе казна великую нужду испытывает. А у сих негодяев брюхо от избытку всего лопается. Вели воеводам всякие руды сыскивать и немедля ставить заводы для выплавки — железа ли, меди ль, а тем паче серебра. То все деньги, кои суть артерия войны, о чём я не раз говаривал. Чаю, в недальнее время соткнёмся мы с турком, с поляком, со шведом. Одне нам на ноги наступают, другие великие помехи чинят, третьи ухватили толикую часть земли российской. Нам на простор выходить надобно, а не на запечке сидеть да лапти плести. Ты ужо последи, чтобы всё чинилось в прибыток казне. И мне докладывай почасту, входи ко мне запросто.
Разослал Фёдор своих людей доглядывать да понукать в сибирских городах. Но всё оказалось не так просто. Тамошние народцы, кои именовались на один манер иноземцами либо инородцами, не хотели быть данниками какого-то там белого царя, не хотели платить ясак мягкой рухлядью. Из острогов и острожков посылались казачьи отряды для учинения покорства и взятия аманатов — заложников. Но отряды те были малочисленны, во всём испытывали нужду. Правда, пищали и пушки делали своё дело — наводили страх на туземцев, вооружённых луками и стрелами. Но казакам приходилось сталкиваться с вооружённой силой богдойцев-китайцев, желавших того же, то бишь подчинения племён богдыхану и получения ясака.
Сила противостояла силе. Малая — большей. Границы презирались и пресекались с великою лёгкостью. Никто не хотел отступать, никто не хотел уступать. Все наступали.
Ещё когда был он в Нерчинске, явился в острог князёк тунгусский с полусотней своих людей именем Кантемир, что означало «кровь — железо». Имя то было тюркское, и Фёдор поинтересовался, не из тех ли он краёв, Кантемир отвечал, что предок его из-за Великого камня, что могло означать и Гималайские горы, и сам он был велик и предводительствовал несметным войском. А ныне утёк он от богдойских людей, от китайцев, кои приневолили его и брали несоразмерный ясак. Он надеялся, что слуги белого царя будут милостивей. Он готов от каждого из своих людей платить ясаку по три соболя. Кочевали они по Аргуну, по Шилке, а теперь вот стали на Нерче, чумы свои поставили. Просили покровительства да немного ножей железных и железных же острог для промысла большой рыбы.
Фёдор наказал воеводе поступать милостиво с туземцами, дать им вещей железных и топоров сверх просимого. Насельники нерчинские, из казаков да беглых, прощёных туземцев и за людей не считали, называли их дикарями, равняли их со скотом и при случае грабили, отнимали жёнок, ибо своих православных взять было негде.
А Кантемир, как стал на Нерче, так и пас там табуны своих полудиких низкорослых лошадок, обросших шерстью, что твои медведи.
Такою была вся сибирская сторона. И отовсюду притекали вести о непокорстве туземных племён, с севера и с юга, с востока и запада. Расправа следовала жестокая, разоряли и сжигали стойбища, убивали и топили людей. Но казна от всего этого драконства не получала никакой прибыли, а напротив, тощала. Грозные грамоты не достигали цели: бесчинства творились по-прежнему.
Фёдор жаловался государю:
— Нет моей мочи, господин мой. Сколь много грозных цидул[21] от твоего имени рассылал я воеводам, они же по-старому бесчинствуют и мягкой рухляди доставляют нам всё менее.
Пётр отвечал, как всегда, решительно. Он мужал и мудрел на глазах у Фёдора, бывшего старее его на двадцать два года. Разошлём с гонцами указ. Ослушникам погрозим смертию, дабы устрашились. Да и казним двух-трёх уличённых.
Указ был в самом деле грозен:
«Прежние воеводы воровали, многих людей пытали и смертию казнили и ясачные сборщики у ясачных людей и у иноземцев жён и детей их отнимали силою, и по их иноземному челобитью суда и управы у воевод не было; так впредь воеводам, кроме дел, подлежащих по уложению пытке, никаких русских людей и ясачных иноземцев ни в каких делах, не списавшись с великим государем, не пытать и не казнить; для ясачного сбора посылать людей добрых за выбором гражданских людей. Ежели же воеводы станут красть или умалять государеву казну или станут кого казнить смертию, то будут сами казнены смертию, и вотчины их все, и дворы, и поместья, и имение будут взяты на великого государя бесповоротно».
— Как думаешь, Фёдор Алексеич, сдействует?
— Погодим, государь, авось окажет, — уклончиво отвечал Фёдор. — Должно оказать.
И в самом деле оказало. Стала казна помаленьку полниться. Мягкая рухлядь всюду в Европе ценилась высоко и была разменною монетою, заменяя золото, которое в Московском государстве не добывалось, а было привозным. Как молодой царь ни старался поощрить золотоискателей, куда только ни направлял он их: и на юг, к персиянам и хивинцам, и на север к городам Уральского камня, ни песку золотого, ни руд нигде не находилось.
С докладами по сибирским делам Фёдор являлся к царю дважды в неделю. Просил казать не только кнут, но и пряник. Пётр ему внимал. По просьбе Фёдора отправил грамоту воеводе Иркутска Ивану Николаеву, весьма милостивое: