С мрачноватой обстановкой резко контрастировала блестевшая хромированными деталями и подсвеченной батареей бутылок стойка бара в дальнем углу комнаты. Удивительным образом стойка делала гостиную уютной и радостной, несмотря на серый свет хмурого утра, льющийся из высоких, от пола до потолка, окон.
Анна села в одно из низких кожаных кресел.
– Необычная комната. Есть в ней что-то… – она пощелкала пальцами, подбирая нужное слово, – ненастоящее. Не комната, а театральные декорации, не находишь? Только из разных спектаклей. Чей это вообще дом?
– Не знаю. Не сочти меня чокнутым, но я не представляю, кому принадлежит этот дом, что я здесь делаю и как сюда попал. Чудовищные провалы в памяти.
– Но меня-то ты узнал?
– Тебя узнал, – неуверенно сказал Облонский, подавая ей кофе.
Анна взяла чашку, сделала маленький глоток и сморщила нос.
– Много коньяка.
– А ты? Ты знаешь, почему здесь?
Анна на секунду задумалась.
– Ты меня звал…
– Звал…
Две фразы, лишенные интонаций, прозвучали в гулкой тишине комнаты, как реплики незаконченной пьесы.
– Чертовщина какая-то. – Облонский потер лоб.
– Интересно. Пока ты не спросил меня, я была полностью уверена, что все прекрасно знаю и отдаю себе отчет в своих действиях. А сейчас… Знаешь, иногда бывает, что вдруг ты забываешь, как пишется какая-нибудь буква. Такое секундное умопомрачение, крошечное замыкание в синапсах. Со мной нечто похожее происходит. И все же… Ты ждал меня?
Теперь это был вопрос.
– Пожалуй.
– Что случилось? Вид, как у нашкодившего кота.
Облонский налил себе коньяка и сел напротив сестры.
– Да я и есть нашкодивший кот, – сказал он. – По мнению моей супруги.
– Как же ты нашкодил?
– Долли утверждает, что я изменил ей с какой-то женщиной.
– Что значит, утверждает?
– То и значит.
– А на самом деле ты…
– Я не помню.
– Mon ami, мне можешь сказать правду.
– Я и говорю тебе правду, черт возьми! – Облонский со стуком поставил стакан на стол. – Не помню я ничего подобного. Не помню! Но Долли вбила себе в голову, что у меня есть другая женщина. Якобы она нашла какие-то письма или что-то в этом роде. Полнейший бред…
– И что? Неужели наша милая овечка Долли злится?
– Обещает меня убить.
– В общем-то, она права, – сказала Анна, дуя на горячий кофе. – На ее месте я бы тебя убила.
– И ты туда же! – всплеснул пухлыми ладонями Облонский. – Говорю же тебе – я понятия не имею, с чего вдруг Долли пришла в голову эта чушь.
– Да, да, конечно. Хотела бы я посмотреть на мужчину, который скажет в подобной ситуации что-нибудь другое. – Анна затушила сигарету и посмотрела на брата. – Ладно, бог с ним. Помнишь ты или нет, теперь уже неважно. Что думаешь делать? Разводиться?
– Ну-у… Разве это причина для развода? Почему я должен разрушать свою жизнь из-за чьих-то бредней? Господи, ты бы слышала, что она мне тут наговорила… Впрочем, идея одна: измена – худшее из преступлений. Но вариаций была масса. Порой очень оригинальных. И как вывод – я должен умереть. Понести, так сказать, заслуженное наказание. Ну не чушь?!
– Как мелодраматично, – усмехнулась Анна. – В горе и в радости, пока смерть не разлучит… Что ж, в каком-то смысле она последовательна. Достойно уважения.
– Ты, что же, веришь в любовь до гроба?
– Нет, Стива, я вообще не верю в любовь. Эту штуку придумали нищие трубадуры, чтобы не платить матронам денег. Но и тебя понять не всегда могу. Что ты от меня хочешь?
– Уговори ее. Скажи, что ничего подобного не было. Точнее, я не помню, а значит, даже если и была какая-то женщина, она для меня – никто и ничто. И люблю я только Долли. Короче, придумай что-нибудь.
– Ох, Стива, Стива, – вздохнула Анна, поигрывая зажигалкой. – Жаль мне овечку Долли. Она хорошая, хоть и истеричка.
Анна помолчала, глядя в окно, за которым глухо рокотало проснувшееся море, потом встала и вопросительно посмотрела на Облонского:
– Где она? Не буду тянуть, пойду сразу. Чего не сделаешь ради родного брата.
– Где-то наверху. Там до черта комнат, не знаю, в какой именно. Найдешь. А я прогуляюсь. Успокою нервы.
И он, прихватив початую бутылку коньяка, вышел из гостиной. Через несколько секунд Анна услышала, как хлопнула входная дверь. Она посмотрела на лестницу, ведущую на второй этаж, и невесело усмехнулась.
– На ее месте, mon ami, я бы тебя убила, – вздохнув, пробормотала Анна и стала подниматься по лестнице.
– Долли, прекрасно выглядишь. Морской воздух тебе на пользу. Ты очень похорошела, правда.—
Анне пришлось постараться, чтобы это прозвучало искренне.
– Мы здесь провели всего одну ночь. Не знала, что морской воздух обладает такой чудодейственной силой.
– Ну, значит, это не из-за воздуха, – непринужденно рассмеялась Анна.
Анна подошла к окну. Долли проводила ее взглядом.
– Отсюда красивый вид. Мне всегда нравилось смотреть на море. Ни о чем не думаешь, просто смотришь и слушаешь, как оно шумит. Своего рода медитация, – не оборачиваясь, сказала Анна. – Знаешь, что мне в нем нравится больше всего? Не простор, нет. То, что оно в постоянном движении. Море – полное отрицание покоя. Заметь, колыбель жизни не приемлет стабильности, к которой мы так стремимся. Может быть, мы и правда с другой планеты? Из мира, где начало жизни дал камень… Что у вас со Стивой?
Долли подошла ко второму окну и встала перед ним, скрестив руки на груди:
– Ты и так все знаешь.
– Я знаю его версию. А что скажешь ты?
– Ничего. Не волнуйся, я сама с этим разберусь.
– Думаешь разводиться?
– Нет.
– Это правильно. Догадываюсь, что терпеть такое непросто, но… Для Стивы это несерьезно. Не увлечение, а так… случайный эпизод, о котором он даже не помнит. Ты простишь его?
– Обязательно. Можно сказать, я его уже простила.
– Ну, вот и хорошо. В конце концов, это жизнь, никуда от нее не денешься. – Анна, наконец, посмотрела на Долли и удивилась ее бледности. – Ты себя хорошо чувствуешь?
– Да, а что?
– Да нет, так… Спустимся вниз, выпьем кофе? Я до сих пор не могу согреться после этой лодчонки. Да и в доме холодно. Как в склепе.
– Точно, – отозвалась Долли, глядя на море. – Как в склепе.
В гостиной кто-то разжег камин, и Анна порадовалась запаху дыма и потрескиванию поленьев. В большой комнате сразу стало уютнее. Анна приготовила кофе, подала чашку Долли, сидевшей неподвижно, как статуя, в своем кресле, и, подвинув второе кресло ближе к огню, расположилась так, чтобы видеть невестку.
Вскоре явился Облонский. Свежий, бодрый, с порозовевшими то ли от морского воздуха, то ли от коньяка щеками. Он ввалился в гостиную, шагнул к жене, собираясь по привычке чмокнуть ее в щеку, но, вспомнив обо всем, остановился и вопросительно посмотрел на сестру. Анна нахмурилась и покачала головой. Взгляд Облонского потух.
– Как прогулка, братец? – спросила Анна. – Туман рассеялся?
– Почти. Отличная погода, просто отличная. Наконец-то солнышко показалось, я уж думал, так и будет эта хмарь держаться. Очень уж мрачным было утро. – Он хлебнул из бутылки, и глаза его снова заблестели. – Вам обязательно нужно прогуляться. Свежий воздух – прекрасное средство от меланхолии. Ну, а вы как? Смотрю, камин разожгли.
– Это не мы, – сказала Анна, щурясь на яркий огонь. – Мы спустились, он уже горел. Я думала, это твоя работа.
Облонский взял кочергу и перевернул пылающее полено.
– Бук, – сказал он. – Бук замечательно горит. Долго. Буковые поленья, скажу я вам, это вещь. Будь моя воля, только буком и топил бы. Жаль, дороговато выходит. Но греет отменно. Однако я…
За окнами послышались шаги.
– А это еще кто? – вскинул голову Стива.
Дверь хлопнула, кто-то прогрохотал тяжелыми сапогами по террасе, ненадолго замер перед дверью в гостиную, пыхтя и отдуваясь, и наконец на пороге появилась массивная фигура в штормовке, болотных сапогах и с большим рюкзаком за плечами. В руках гостя были несколько удочек разного размера и сачок. Густая борода почти скрывала его лицо.
Несколько секунд все недоуменно смотрели на мужчину, выглядевшего нелепо в этом снаряжении посреди гостиной. А потом лицо Облонского расплылось в улыбке, он вскочил с кресла и, воскликнув: «Ба! Левин, дружище!», бросился навстречу переминающемуся с ноги на ногу гостю.
Мужчины обнялись.
– Не узнал, представляешь? – вскричал Облонский. – Не узнал! Совсем ты, браток, заматерел! Аня, это же Левин! Помнишь нашего Робинзона?
– Ну-ну, – смущенно пробасил Левин, отстраняясь от друга. – Да будет тебе. Не хватало еще целоваться тут.
Он посмотрел на женщин:
– Здравствуйте, Анна. Здравствуйте, Даша. Очень рад вас видеть.
– Здравствуйте, здравствуйте, Костя, я тоже очень вам рада, – улыбнулась Анна. – Прямо с необитаемого острова к нам?
– Да не, я не с острова, я с деревни, – белозубо улыбнулся Левин.
– Удивительно, – пробормотала Долли.
– Да что же удивительного? – Левин прислонил к стене удочки и сачок, снял рюкзак и доброжелательно посмотрел на Долли. – В деревне сейчас дел-то никаких и нету. Покос разве что, ну так с этим и подождать пару деньков можно. Степа, как тут с рыбалкой?
– Да обожди ты, неугомонный, с рыбалкой! – рассмеялся Облонский. – Не успел войти, а уже… Раздевайся-ка и садись.
Он помог Левину снять штормовку, бросил ее на рюкзак и чуть ли не силой усадил друга в кресло рядом с Анной.
– Выпьешь?
– Да что ты? Помилуй бог, в такую рань. Да и вообще, алкоголь… это вредно.
– Ну! За встречу-то?
– Даже не знаю… Разве что по капельке.
– Коньяк, виски, джин, ром, текила?
– Мне бы водочки…
Пока Облонский звенел бутылками у барной стойки, Левин рассматривал гостиную и, смущенно посмеиваясь, поглядывал на женщин. Начать разговор сам он не решался.
– Как я вам рада, Костя, – пришла ему на помощь Анна. – У нас тут нечто непонятное происходит. Может быть, вы ясность внесете. Только умоляю, снимите сапоги. А то я чувствую себя как на сейнере.