– Да-да, простите, ради бога, – покраснел Левин и, отойдя в угол, стянул сапоги, оставшись в толстых мохнатых носках из собачьей шерсти.
– Ну вот, – весело сказала Анна, когда Левин вернулся в кресло, – совсем другое дело. Эти носки вам очень идут… Стива, mon ami, налей мне немножко мартини, если есть. Хочу выпить с вами. Долли, может, присоединишься? Нет? Зря, тебе не помешало бы… Ну, Левин, рассказывайте нам деревенские новости. Покосы, надои, страда и прочие сельские вкусности. Почем нынче овес?
– Овес? – Левин озадаченно посмотрел на Анну, но спустя мгновение его взгляд прояснился: – Ах, это шутка?
– Да, Костик, шутка. Всего лишь шутка.
– Смешная, – неуверенно сказал Левин.
– Да не очень. – Анна махнула рукой. – Шутки мне не удаются. Так что простите.
– Ну что вы, что вы… Совершенно не за что. Это я неважно понимаю юмор.
Облонский вернулся к камину, неся на подносе графин с водкой, налитую до краев рюмку, аккуратно нарезанный соленый огурец и бокал мартини для сестры. Поставив поднос на причудливо инкрустированную столешницу, он уселся в свое кресло и отсалютовал другу полупустой бутылкой коньяка:
– За встречу.
– За встречу.
– С приездом, Костя.
Они выпили. Левин, кряхтя, взял кусочек огурца, шумно занюхал и осторожно положил обратно.
– Скажи на милость, какими судьбами ты тут? – Облонский откинулся на спинку кресла. Голос его звучал беззаботно, но взгляд был цепким и тревожным.
Левин пожал плечами и растерянно посмотрел на присутствующих.
– Признаться… Не помню. Мне казалось, ты пригласил. Но когда и по какому поводу… Забылось как-то. Будто крепко заспал это дело. А я что, не вовремя?
Облонский не ответил. В комнате вдруг стало очень тихо. Так тихо, что все услышали, как шипит смола на горящих поленьях.
– Значит, ты тоже… – медленно сказал Облонский.
– Что значит тоже?
– У нас с Долли такая же история.
Он взглянул на жену, словно ища поддержки, но та была погружена в свои мысли, и Облонский понял, что волнуют ее вовсе не те вопросы, что его.
– Чудно, – хехекнул Левин. – А вы, Анна?
– Я помню только лодку, – ответила она. – Всплески воды, постукивание весел в уключинах, туман и скрытая за ним фигура лодочника. Даже не фигура, а просто смутная тень, сгусток тумана… Вот и все. Тем не менее у меня стойкое ощущение, что я там, где должна быть. Вот как раз это меня по-настоящему и удивляет. А вы, Костя, как добрались?
– Да все то же. Только без лодочника. Я сам люблю грести. Хорошая разминка. И для тела полезно, и для души. Успокаиваешься, когда долго гребешь. Или вот, к примеру, косить… – Левин оживился. – Косить я тоже очень люблю. Целый день на покосе повпахиваешь, так к вечеру другим человеком себя чувствуешь. Будто заново на свет народился. Руки гудят, ноги гудят, поясницу ломит, а ты все равно счастлив. На душе легко, свободно… Еще копать очень люблю. Правда, меньше, чем косить, – пачкаешься сильно. Но зато запах земли. Я ведь, знаете, сколько за свою жизнь накопал? Ого-го! Бывало до кровавых мозолей все копаешь-копаешь, копаешь-копаешь… И радостно так, светло. А еще можно пилить…
– Левин, что-то понесло тебя, братец, – буркнул Облонский. – Сейчас не об этом речь.
– Да-да, простите, ради бога. – Левин покраснел и замолчал, уставившись на мохнатые носки.
– А я вообще дороги не помню, – сказал Стива. Он налил себе коньяк в хрустальный бокал и теперь задумчиво рассматривал через напиток огонь. – Мы с Долли просто сидели на берегу и разговаривали. Да, дорогая? Потом я вдруг понял, что не помню, как оказался здесь. Черт знает что! Он одним глотком осушил бокал и аккуратно поставил его на стол.
После полудня распогодилось. Высоко в бледно-голубом небе зависли легкие перистые облака, яркое солнце разбавило густую синеву моря, и теперь оно было таким, каким его любят изображать не слишком талантливые художники – слишком бирюзовым, чересчур чистым и очень спокойным. Туман же превратился в легкую голубоватую дымку, которая добавляла пейзажу акварельной легкости и прозрачности.
По берегу брели Анна с Облонским. Стива, засунув руки в карманы брюк, пинал мелкие камешки, угрюмо глядя под ноги. Анна крепко держала брата под руку, запрокинув голову и подставив лицо солнцу.
– Знаешь, дорогой мой братец, несмотря на все эти загадки, я рада, что оказалась здесь, – сказала она. – Тут так тихо.
– Вчера я думал, будет хороший шторм.
– Шторм, mon ami, не самое страшное, что может приключиться в жизни. А море – оно на то и море, чтобы штормить. Знаешь, только в пасмурную погоду море воспринимается как стихия. В солнечные дни – это лишь место для купания и прогулок на яхте. Нечто вроде большого бассейна. Оно выглядит жалким, как тигр в клетке. Тигр, в которого дети с веселым смехом тычут палками. А вот когда собирается шторм… Тогда море становится самим собой. С ним уже не поиграешь… Хмурое море – это отличное средство от мании величия. Только глядя на звездное небо и предштормовое море, ощущаешь себя тем, кто ты есть на самом деле, – букашкой с раздутым самомнением. Крошечной одинокой букашкой.
– Не споткнись, букашка.
– Следи, чтобы я не споткнулась. Хочу загореть, – все так же, подставляя лицо солнцу, ответила Анна. – Хочу быть похожей на испанскую крестьянку. Загорелой, полной жизни и огня.
– Много ты видела испанских крестьянок?
– Кажется, ни одной. Но ни к чему лапать мои фантазии. Скажи лучше, у тебя есть хоть какие-нибудь соображения насчет того, почему и как мы здесь оказались?
– Понятия не имею. И даже не могу представить, в каком направлении искать ответ.
– Интересно, есть здесь еще кто-нибудь, кроме нас четверых?
Облонский пожал плечами.
– Что тебе сказала Долли? – спросил он после паузы.
– Сказала, что простит тебя.
– Серьезно?
– Я серьезно. А она врет.
– Почему ты так думаешь?
– Видела ее глаза. С таким взглядом инквизиторы давали отпущение грехов еретикам, стоящим на бо-ольшой вязанке дров. При этом в одной руке у них была библия, в другой – факел. У инквизиторов, не у еретиков.
– Черт.
– На твоем месте я бы теперь пила только те коктейли, которые смешала сама. И не заплывала бы далеко в море.
– Слава богу, я не пью коктейли… Но… Ты серьезно думаешь, что она может предпринять что-нибудь эдакое? Анна взглянула, наконец, на Облонского: – Наша милая безропотная овечка Долли? Ох, овечка, доведенная до отчаяния, может сделать все что угодно. Глупости хватит. Но не бойся, мой распутный брат, я не дам тебя в обиду. Я знаю, как пасти овечек. – Она снова подставила лицо солнцу.
– Да нет, не может быть. Ты просто меня пугаешь, признайся. Ты…
– Тихо! – Анна дернула Облонского за рукав и остановилась, прислушиваясь.
– Что?
– Слышишь? – Она встревоженно огляделась.
– Ничего я не слышу. Ветер.
– Да нет, нет… Плачет кто-то.
Облонский наклонил голову, пытаясь расслышать плач, но ничего, кроме шума моря, не услышал.
– Показалось, – сказал он.
– Да нет же! Точно кто-то плачет. Только не могу понять, где… Эй! – крикнула она. – Кто здесь?
Плач раздался с новой силой, и теперь Облонский его услышал.
– Вроде бы там, – неуверенно сказал он, указывая на длинную гряду больших валунов, далеко вдававшуюся в море, вроде естественного волнореза. – За теми камнями.
– Пошли, посмотрим. – Анна потянула его за руку.
Чем ближе они подходили к камням, тем явственнее слышался плач. Плакала девушка.
– Вот она. – Анна показала на маленькую фигурку, сидевшую на одном из камней.
Они подошли ближе. Девушка, услышав их шаги, подняла голову.
– Вот это да! – воскликнул Облонский. – Это же Кити… Кити! Голубушка! И ты здесь?
– Стива! – Девушка вскочила с камня и бросилась к ним.
Не обращая внимания на Анну, она кинулась на шею Облонскому:
– Господи боже мой! Это ты! Слава богу, это ты! А я сижу здесь и ничего не понимаю… Море, камни, вокруг ни души… Зову, зову, никто не отвечает. Господи, я так испугалась, так испугалась!
– Ну-ну. – Облонский осторожно похлопал ее по спине. – Все хорошо, милая. Анна, познакомься, это Кити. Младшая сестра Долли. Кити, это Анна, моя сестра.
Девушка повернула к Анне заплаканное лицо и извиняюще улыбнулась:
– Здравствуйте, очень приятно. Простите, что я так глупо себя веду. Очень уж было страшно.
– Пустяки! – улыбнулась в ответ Анна. – На этих камнях кто хочешь разрыдается. Когда мы шли сюда, Стива сам чуть не плакал.
– Правда? – Кити посмотрела на Облонского.
– Анна шутит. Ты давно здесь сидишь?
– Не помню. – Кити, всхлипывая, достала платочек и принялась утирать слезы. – Кажется, всю жизнь… Вдруг открываю глаза – и передо мной море. Как в кошмарном сне. Стива, объясни, что происходит?
– Пойдем в дом, – сказал Облонский.
– В дом? – переспросила Кити. – У тебя тут дом?
– Не совсем у меня, но дом. Пойдем, там твоя сестра скучает.
– Долли? Она тоже тут? Вот хорошо… А еще кто-нибудь есть? Я, наверное, выгляжу ужасно. Ужасно, Анна?
– Не трите так глаза. Пусть слезы сами высохнут, тогда глаза не опухнут.
– Ой, а я уже… Так больше никого нет?
– Только Левин.
– Кто?
– Ты не знаешь его? Левин Костя. Мой друг.
– Знакомое, вроде бы, имя, – сказала Кити. – Но припомнить не могу…
– Я начинаю думать, что здесь это в порядке вещей, – нахмурилась Анна.
– Вы о чем?
– Неважно, Кити. Вернее, важно, но поговорить об этом лучше дома. – Облонский приобнял Кити за плечи. – Пойдем. А то еще обгоришь на солнце и станешь некрасивой.
Девушка, всхлипнув последний раз, кивнула и доверчиво посмотрела на Анну со Стивой:
– Вы ведь не исчезните? Правда? Вы на самом деле тут? Это не мираж?
Анна с Облонским переглянулись и промолчали. На их лицах было написано сомнение.
Когда Кити спустилась, все вновь собрались в гостиной. Долли по-прежнему хранила молчание. Левин с Облонским обсуждали преимущества ловли на мормышку. Анна стояла у окна и курила, глядя на море, которое понемногу начинало темнеть.