– Потом, потом, дружище, – поморщился Облонский. – Давай отложим монолог оружейника, хорошо? Предлагаю подвести итоги. Итак, здесь слишком чисто, верно?
Облонский загнул палец.
– Я бы сказала – стерильно чисто. – Анна закурила.
– Наверху семь одинаковых, как под копирку снятых, комнат, а внизу – гостиная и кухня. Ни кладовых, ни чуланов – ничего. Это странно. – Облонский загнул второй палец.
– Не кухня, а одно название, – поправила Долли. – Женщина там точно руки не приложила. Не представляю, что на такой кухне можно приготовить, кроме чая. Кастрюль, и тех нет.
– Зеркал тоже нет, – расстроено произнесла Кити. – Ни одного зеркальца.
– Ага. – Облонский загнул еще один палец.
– Мило, местами даже красиво, чисто, аккуратно, но жить обыкновенному человеку совершенно невозможно, – сказала Анна. – Ты прав, Стива, это действительно очень похоже на кукольный домик.
– Да уж. – Облонский посмотрел на сжатый кулак. – Не сильно нам осмотр помог, а? Лично я еще больше запутался.
– Я тоже, – призналась Анна.
– А мне жутковато, – прошептала Кити. – Вдруг нас похитил какой-то чокнутый?
– Если это сон, то волноваться тебе нечего, милая, – ехидно сказал Облонский.
– Не бойтесь, Кити, я вас в обиду не дам. – Левин осторожно положил руку девушке на плечико и неодобрительно посмотрел на друга. – Можете на меня рассчитывать. Завтра мы со Стивой обойдем тут все. Авось, найдем что-нибудь.
– В самом деле, – пробурчал Облонский. – Я вообще думаю, что бояться нечего. Если допустить, что тут не обошлось без сверхъестественных сил…
Анна презрительно хмыкнула.
– Да, именно сверхъестественных! – загорячился Облонский. – Ты, сестрица, можешь быть неверующим Фомой, сколько тебе угодно. Но моя точка зрения тоже имеет право на существование. Хотя бы потому, что точек зрения у нас совсем немного. Так вот, если это проделки сил, которые мы не можем постигнуть, то глупо вообще ломать над этим голову. Все равно ничего поделать и понять мы не сможем. Лучше всего – успокоиться и подождать, что будет дальше.
– Просто ждать? – переспросил Левин.
– Ну, не просто. Завтра, как и решили, побродим тут, посмотрим. Но впадать в панику не надо. А вдруг нас ожидает что-то очень хорошее?
– Это вряд ли, – сухо сказала Долли, в упор глядя на мужа.
– Хорошо, отложим головоломку до завтра, – вздохнула Анна. – Утро вечера мудренее.
– Шить ли, белить ли, а завтра велик день, – брякнул Левин и, поймав на себе удивленные взгляды, пояснил: – В деревне у нас так говорят.
– Давайте сегодня повеселимся, – предложил Облонский. – Насколько это возможно в нашем положении, конечно. Есть отличный повод – мы все не виделись сто лет. Почему бы не отметить встречу?
– А ты уверен, что мы не виделись сто лет? Может, мы встречались позавчера, просто не помним, – сказала Анна.
– Какая разница? Не помним, значит, не было. Меня всегда веселили рассуждения о реинкарнации. Какой в ней смысл, если не помнишь предыдущей жизни? Все равно каждый раз приходится начинать с нуля.
– Лично я не против того, чтобы немного отвлечься, – сказала Кити. – Долли, а ты что скажешь?
– Коктейль-другой мне, пожалуй, сейчас не повредит, – вздохнула Долли.
При слове «коктейль» Облонский вздрогнул, но быстро взял себя в руки:
– Вот и хорошо, вот и славно. Устроим маленький праздник. Мы его заслужили.
Когда стемнело, Облонский предложил перебраться на террасу.
– Великолепная терраса, – шумел он. – Просто великолепная. К тому же свежий воздух хорошо трезвит, а нашей малышке Кити это не помешает. Берем бокалы, бутылки и дружно идем любоваться красотами природы.
Терраса была обращена к морю, и в первые секунды у всех захватило дух от открывшегося вида. В усыпанном звездами небе высоко стояла полная, неправдоподобно большая луна в обрамлении легких жемчужно-серых облаков. Ее мягкий серебристый свет заливал каменистый берег, с потрясающей резкостью вычерчивая каждый камешек. На черном бархате безмолвного моря лежала широкая дорожка лунного света, настолько яркая и четкая, что, казалось, по ней можно пройти, как по бриллиантовому мосту. Лишь едва уловимый шорох теплого ветра и отдаленный стрекот цикад нарушали тишину, которая казалась неотъемлемой частью этого пейзажа. Даже Кити, последние полчаса донимавшая всех требованиями найти музыку и устроить танцы, притихла, глядя на эту картину.
Все расселись за стоявшим посреди террасы плетеным столом. Над ним нависала лампа под тряпичным абажуром, безуспешно пытавшаяся конкурировать с луной.
– Странно, – сказала Анна, – тумана совсем нет. Я успела к нему привыкнуть. Теперь кажется, чего-то не хватает.
– Как красиво, – тихо проговорила Долли. – Настолько красиво, что мне не по себе.
– Отчего же, дорогая? – спросил Облонский, деловито наполняя рюмки и бокалы.
Долли перевела на него взгляд, полный тихой тоски. Она хотела что-то ответить, открыла было рот, но в последний миг передумала и промолчала.
– Да-а, у нас в деревне тоже бывает красиво, – едва ли не впервые за весь вечер подал голос Левин и неожиданно запел мягким красивым баритоном:
В лунном сиянье снег серебрится,
Вдоль по дорожке троечка мчится…
Кити прыснула. Левин смущенно хехекнул и замолчал.
На террасу мягко опустилась тишина, настолько плотная, что, казалось, до нее можно было дотронуться. Анна курила, задумчиво глядя на море. Долли сидела с закрытыми глазами, подставив холодному свету луны бледное лицо. Левин замер на своем стуле, слишком маленьком для него, и не сводил блестящих глаз с Кити, которая в свою очередь с обожанием смотрела на Анну, ловя каждый ее жест. Облонский, тихонько вздыхая, поигрывал рюмкой и отчаянно пытался хранить молчание.
Время шло. Луна скользила по испещренному яркими точками небу, а тишина, окутавшая террасу, оставалась все такой же непроницаемой. Все понемногу впали в какое-то странное оцепенение, которое затягивало, как трясина, и с которым не хотелось бороться; наоборот, хотелось отдаться ему полностью, застыть и отрешиться от всего и, прежде всего, от самого себя, чтобы постепенно раствориться в этой тишине и темноте и остановить бег времени.
– А может, мы уже умерли, и это Чистилище? – произнесла Анна.
Слова ее разорвали безмолвие. Тут же с моря налетел резкий порыв ветра, пахнуло гниющими водорослями. Оцепенение разом спало. Все зашевелились, будто пробуждаясь от долгого сна.
– Ой! – воскликнула Кити, вглядываясь в ночь. – Смотрите, кажется, кто-то идет!
Взоры обратились в ту сторону, куда указывала ее ручка с крепко зажатым куском лимона.
– Я ничего не вижу, – сказала Анна.
– Да вон же, вон!
В этот миг на луну набежало облако, и мир погрузился в непроглядную тьму. Единственным светлым пятном осталась терраса большого дома и крошечный кусочек берега перед ней.
– Черт!
– Слышите? Шаги. Ой, мамочка, он идет сюда.
Кто-то действительно приближался к дому. Неизвестный шел напрямик, твердым размеренным шагом, не скрываясь, словно был уверен, что там, куда он направляется, его ждут. Мелкие камешки летели в разные стороны из-под тяжелых ботинок.
– Эй! – окликнул незнакомца Облонский. – Кто там?
Человек ничего не ответил. Он сделал еще несколько шагов и остановился на границе освещенного круга. Послышался шорох, потом на секунду вспыхнула спичка, осветив низко склоненную голову прикуривающего мужчины. Спичка погасла, остался лишь огонек сигареты, который висел в темноте как диковинный светлячок.
– Кто вы? – спросила Анна.
Голос ее звенел от напряжения. Она судорожно вцепилась в перила террасы и, почти не дыша, смотрела в темноту, на этот тлеющий огонек. Ей казалось, что незнакомец тоже смотрит именно на нее, она всей кожей ощущала внимательный изучающий взгляд. Это пугало, но одновременно и возбуждало ее.
Вместо ответа из темноты вылетела обгоревшая спичка и, описав дугу, упала между камней.
Анна боязливо поежилась.
Наконец огонек сигареты дрогнул, мужчина шагнул в пятно света и остановился, спокойно глядя на сидевших за столиком людей. На нем были поношенная, залатанная в некоторых местах шинель и сапоги, покрытые толстым слоем дорожной пыли.
За плечом висел солдатский вещмешок. Вид у мужчины был усталый, будто он прошагал многие сотни километров.
– Здравствуйте, – сказал он с простудной хрипотцой в голосе.
Услышав этот голос, Кити вскочила, едва не опрокинув стул, и бросилась к перилам. Перегнувшись через них, она уставилась широко открытыми глазами на мужчину в форме.
– Мамочки! – вдруг взвизгнула она. – Вронский! Леша! Неужели это ты?
– Да. Я, – спокойно ответил Вронский. – Здравствуй, Кити. Давно мы не виделись, верно?
Кити снова взвизгнула, слетела по ступенькам вниз и бросилась на шею гостю. Он обнял девушку одной рукой, глядя поверх ее плеча куда-то вдаль. Во второй руке по-прежнему дымилась сигарета.
– Вронский, – беззвучно прошептала Анна. – Вронский…
Татьяна Бутовская Вернусь, когда ручьи побегут (фрагменты романа)
Александра ехала по заснеженной Москве на свидание с любовником. Встреча должна была стать последней. Решение о разрыве Александра приняла самостоятельно – в муках и жестокой внутренней борьбе, – и теперь предстояло сообщить о нем ни о чем не подозревающему мужчине. Она ехала в троллейбусе, дышала на замороженное, в сказочных папоротниках оконное стекло и молила Бога, чтоб дал ей силы и твердости довести задуманное до конца: «Разорви эти путы и возвращайся свободной!» Проталинка от ее дыхания быстро затягивалась льдом, и Саша снова дышала и царапала ногтем изморозь – было очень важно, чтобы этот глазок в мир не исчез.
Ощущение надвигающейся катастрофы возникло внезапно, однажды утром, за чашкой кофе. Сашу вдруг поразила жутковатая мысль, что обширное пространство жизни сфокусировалось в одной точке, на одном человеке, а вовсе не на процессе творческого труда, как было задумано. Все, что не соприкасалось с этой магнетической пылающей точкой, – не трогало ни ума, ни души, ни тем более сердца. Александра не могла взять в толк, когда, по какому недосмотру это случилось, и зачем она так пошло гибнет из-за этого в общем-то ничем не выдающегося человека, скромного сына пустынь с природной восточной заторможенностью и хорошо развитыми инстинктами, главным и неоспоримым достоинством которого было умение молчать и слушать.