[84], которые она в итоге читала и перечитывала по несколько раз. Впрочем, для меня эти моменты были не приятными, а ужасно тревожными. «Пиноккио» откровенно пугал: гроб, убийцы, повешенный главный герой, девочка с голубыми волосами, которая отвечает из окна: «В этом доме […] все умерли […]. Я тоже умерла»[85]. И особенно то, чем заканчивается книга – мертвой, привалившейся к ножке стула марионеткой. Потому-то я и не поверила в превращение Пиноккио. Разумный, послушный мальчик из плоти и крови был чужаком, самозванцем, а бедный Джеппетто этого не заметил.
Что касается «Сердца», мне очень нравились ежемесячные рассказы о героических подвигах детей, обычно столь же героически погибавших, а вот будничные заметки из дневника Энрико Боттини действовали на нервы. Как мог кто-то из моих ровесников быть настолько лишен индивидуальности, чтобы взрослые подсказывали ему все на свете: чем наслаждаться и чего стыдиться, кем восхищаться и кого жалеть? Во мне самой к тому времени уже несколько лет по любому поводу вскипали восторг, возмущение или сострадание, не менее сильные чувства я испытывала и по отношению к другим людям. Мне не нужно было, чтобы какой-нибудь взрослый учил меня, чему возмущаться или радоваться. Я вообще не особо доверяла взрослым, практически сразу поняв, как часто они нам врут и сколько дают обещаний, которые не собираются сдерживать. Мне казалось, что с этической точки зрения им просто нечему нас научить. Энрико, напротив, покупался на их слова, как последний дурак. Меня же восхищали герои вроде Бешеного Коня или Кочиса[86], которых взрослые считали фанатиками и кому строго-настрого запрещали подражать – настоящие герои, а не выдуманные школьники, как Гарроне.
Мне казалось вполне естественным сравнивать два класса – тот, из девятнадцатого века, с моим собственным – и поведение двух учителей: восхитительного, безупречного синьора Пербони с нашей лицемерной, скользкой и лживой синьориной Сфорцей[87]. Рейкой от географической карты она била по рукам только самых бедных девочек, только их позволяла себе оскорблять и унижать, а перед дочерьми богачей разве что ниц не падала.
Некоторое время спустя я прочитала «Приключения Тома Сойера» Марка Твена, написанные за десять лет до «Сердца». Действие там происходит на юге Соединенных Штатов, в краю плантаций, но эти дети с их обидами, завистью, влюбленностями и непослушанием, этот категорически недисциплинированный класс и этот учитель Доббинс, который самым бесцеремонным образом порет школьников розгами, срывая на них злость за то, что не может сделаться доктором, куда больше походили на меня, моих одноклассниц и живущих по соседству взрослых, чем туринская тактичность Де Амичиса. Прочитав оба романа, я не могла не сравнить отрывки, в которых ученики оговаривают себя, признавшись в «преступлении», которого не совершали. Оба эпизода одинаково заканчиваются похвалой герою, названному «благородным» (очевидно, в нравственном смысле), но в совершенно разном значении и контексте. Интересно, читал ли Де Амичис роман Твена? Слишком уж схожи некоторые фразы этих эпизодов и напряжение, созданное учительскими допросами.
В классе Энрико беднягу Кросси, «того самого рыжего Кросси с больной рукой, мать которого продает зелень и овощи», дразнила группа одноклассников, среди которых был и Франти. «Тогда Кросси, не помня себя, схватил чернильницу и изо всей силы бросил ее в голову своего врага. Но Франти увернулся, и чернильница попала прямо в грудь входящего учителя. Все в страхе разбежались по местам, и наступила полная тишина. Учитель, бледный, подошел к доске и спросил изменившимся голосом:
– Кто это сделал?
Все молчали. Учитель, повысив голос, спросил еще раз:
– Кто это сделал?
Тут Гарроне, которому стало жалко бедного Кросси, встал и решительно заявил:
– Это я.
Учитель посмотрел на него, посмотрел на притихший класс и спокойно сказал:
– Нет, это не ты.
Потом он подумал и прибавил:
– Виновный не будет наказан. Пусть он встанет.
Кросси встал, заплакал и пробормотал:
– Они меня били и оскорбляли, я не выдержал и бросил…
– Садись, – приказал учитель. – Пусть встанут те, которые его дразнили.
Четыре мальчика поднялись со своих мест и низко опустили головы.
– Вы, – сказал им учитель, – обидели товарища, который ничего вам не сделал, смеялись над калекой, вчетвером напали на слабого, который не может защищаться. Вы совершили один из самых низких, самых позорных поступков, на какой только способен человек. Вы жалкие трусы! – Затем он прошел между партами и приблизился к Гарроне. Тот стоял неподвижно и смотрел в землю. Учитель взял его за подбородок, заставил поднять голову, взглянул ему прямо в глаза и произнес:
– У тебя благородное сердце»[88].
В книге Твена Бекки, девочка, в которую безнадежно влюблен Том, в отсутствие учителя роется в ящике его стола и находит книгу по анатомии, которую листает с огромным интересом, еще и потому, что обнаруживает там – слушайте, слушайте![89] – изображение обнаженного мужчины. Напуганная Томом, который застал ее врасплох, заглянув через плечо, она поспешно бросает книгу обратно и надрывает страницу. И злится на Тома, поскольку влипла из-за него в неприятности, да и сам он чувствует себя виноватым. Ситуация критическая. Когда учитель обнаружит поврежденную книгу, бедняжке Бекки не поздоровится. Напрасно Том ломает голову, как спасти возлюбленную от наказания. Учитель возвращается в класс, обнаруживает порванную страницу и принимается яростно допрашивать учеников:
– Кто разорвал эту книгу?
Ни звука в ответ. Можно было расслышать падение булавки. Молчание продолжалось; учитель вглядывался в одно лицо за другим, ища виновного.
– Бенджамен Роджерс, вы разорвали эту книгу?
Нет, не он. Снова молчание.
– Джозеф Гарпер, это сделали вы?
И не он.
Тому Сойеру становилось все больше и больше не по себе, его изводила эта медленная пытка. Учитель пристально вглядывался в ряды мальчиков, подумал некоторое время, потом обратился к девочкам:
– Эми Лоуренс?
Она только мотнула головой.
– Грэси Миллер?
Тот же знак.
– Сьюзен Гарпер, это вы сделали?
Нет, не она. Теперь настала очередь Ребекки Тэтчер.
Том весь дрожал от волнения, сознавая, что выхода нет никакого.
– Ребекка Тэтчер (Том посмотрел на ее лицо – оно побледнело от страха), это вы разорвали, – нет, глядите мне в глава (она умоляюще сложила руки), – вы разорвали эту книгу?
Вдруг Тома словно озарило. Он вскочил на ноги и крикнул:
– Это я разорвал!
Весь класс рот разинул, удивляясь такой невероятной глупости. Том постоял минутку, собираясь с духом, а когда выступил вперед, чтобы принять наказание, то восхищение и благодарность, светившиеся в глазах Бекки, вознаградили его сторицей. Воодушевленный своим великодушием, он без единого звука выдержал жесточайшую порку, какой еще никогда не закатывал никому мистер Доббинс, и равнодушно выслушал дополнительный строгий приказ остаться на два часа после уроков, – он знал, кто будет ждать за воротами, пока его не выпустят из плена, и не считал потерянными эти скучные часы.
В этот вечер […] Том наконец уснул, но даже и во сне последние слова Бекки все еще звучали в его ушах:
– Ах, Том, какой ты благородный![90]
Роман Марка Твена (весь, а не только этот отрывок) показался мне чудесным. Его автор в самом деле понимал нашу, детскую психологию и наши непростые отношения со взрослыми. В отличие от Де Амичиса, он изображал нас не такими, какими нас хотели бы видеть, а такими, какими мы были на самом деле. В том, насколько иронично Твен относился к назидательным историям, в которых взрослые лицемерно делят детей на «хороших» и «плохих», я убедилась много лет спустя, прочтя в томике BUR (который сколько ни хвали, все мало) два его рассказа, «Рассказ о дурном мальчике» и «Рассказ о хорошем мальчике»[91]. Рекомендую их всем, кому захочется откровенно поразмыслить над феноменом «поучительной» детской литературы.
В детстве я с огромным удовольствием прочитала еще несколько романов Марка Твена, а повзрослев, и все прочие его произведения. Именно благодаря Твену я обнаружила, что юмор может быть одним из самых эффективных способов критики общественной жизни и лицемерного вранья сильных мира сего.
С течением времени я потихоньку, по мере обнаружения той или иной книжки у родных, друзей или в библиотеке, а затем и в магазинах, прочла практически всех классиков детской литературы, с начала девятнадцатого века до послевоенных, не делая при этом, как часто случалось с моими ровесниками, разницы между произведениями «девчачьими» и «мальчишескими». Вряд ли стоит приводить здесь список, в особенности потому, что я уже о них упоминала. Скажу только, что в моей жизни, как вы, наверное, успели понять из рассказанного на предыдущих страницах, не случилось какого-то определенного момента, после которого я забросила детские книги и начала читать взрослые (впрочем, то же наверняка можно сказать и обо всех прочих читателях). Если вынести за скобки мое раннее развитие и то, что после войны я росла без подходящих по возрасту книг, думаю, в жизни каждого увлеченного читателя есть некий период колебаний, условно помещаемый между двенадцатью и пятнадцатью-шестнадцатью годами, в течение которого интересы подростка проносятся, как на качелях, от любимых книг детства к тем, что он с понятным любопытством замечает в руках взрослых, и обратно.
В моем случае этот период растянулся еще сильнее из-за сестры, которая была младше меня на девять лет. Книжным голодом, столь характерным для моих семи-восьми, она, ленивица, никогда не страдала, но, если ей читали вслух, слушала с интересом. Так что я со всем возможным усердием взялась за «обращение в истинную веру». Поскольку спали мы в одной комнате, сестре приходилось ежевечерне по часу выслушивать, как я читаю, старательно выбирая истории, которые могли бы ее заинтересовать. К счастью, в те годы (мне исполнилось шестнадцать, ей – семь) издательство «Валлекки» как раз выпустило новую серию «Зимородок»: завтрашняя кл