Две недели мы бродили по залитому солнцем песчаному берегу, ловили рыбу, купались в прозрачной лагуне, пели и плясали вместе с веселыми, радушными полинезийцами, которых, казалось, печалило лишь одно: что мы скоро их покинем.
…Когда мне становилось невмоготу в суете большого города, когда холод и сырость наших широт пронизывали до костей, я вспоминал солнечный остров, где люди казались такими счастливыми, а жизнь — такой бесхитростной. Память рисовала чарующие картины, в душе рождалась мечта об ином, лучшем мире, но разум спешил возразить, что даже в Полинезии жизнь не может быть такой простой и беспечной, как это показалось нам во время короткого пребывания на Рароиа. Мы видели Рароиа в праздник; наши впечатления были слишком поверхностными, чтобы по ним судить о повседневном быте на атолле.
Люди, которые провели на полинезийских островах не один год, рассказывали удручающие истории о вероломных туземцах, уверяли, что жизнь там однообразна, тяжела и даже опасна. И все-таки мечта о Полинезии не оставляла меня, и когда мне года два спустя предложили отправиться туда в новую научно-исследовательскую экспедицию, я немедленно согласился.
Приблизительно в то же время пришло письмо Теки и напомнило о давно забытом мной обещании, которому я не придавал никакого значения. В разгар прощального пира на Рароиа, когда музыка звучала особенно упоительно, а венок из цветов у меня на шее благоухал особенно сильно и одуряюще, вождь Тека спросил, не приеду ли я еще. Разумеется, я не замедлил заверить, что вернусь при первой возможности!
Рароиа
Видно, вождь отнесся к моему обещанию гораздо серьезнее, чем я сам, и после двухлетнего ожидания явно не мог уже больше сдерживать свое нетерпение. Вскоре пришло еще одно письмо, где Тека с недоумением спрашивал, почему я не связал до сих пор новый, плот и не вышел в море вместе со своей вахине. В приписке он советовал нам идти через Панамский канал, хотя бы это стоило дороже, так как путь вокруг мыса Горн займет слишком много времени.
Но о поездке на Рароиа не могло быть и речи, как я ни прикидывал. Перед экспедицией стояли совсем другие задачи и цели, требующие постоянных разъездов и перемещений; нет, не видать мне Рароиа…
А письма все шли и шли, и мои мысли все чаще обращались к далекому острову и его радушным обитателям. Чтобы утешиться, я время от времени доставал письма вождя и читал их Марии-Терезе. Конечно, мы смотрели на это больше как на забаву; нас ожидали дела поважнее, чем выполнение необдуманного обещания. Но однажды вечером Мария-Тереза вдруг перебила меня.
— Постой-ка — ты помешался на Рароиа, а меня измучил ревматизм. А что если попытаться до начала экспедиции исцелиться от этих недугов? Отправимся сперва на Рароиа и поживем там, пока остальные члены экспедиции соберутся в дорогу. И язык сможем изучить — это же необходимо!
Разумеется, она была права, и в конце концов мы решились.
Наша программа была предельно проста. Я видел Рароиа в праздник и остался очень доволен. Теперь мы собирались узнать раройские будни, чтобы сравнить их с нашими, сопоставить достоинства и недостатки. Мы не мечтали о райских кущах по той простой причине, что рая не существует даже на Рароиа. Нам просто-напросто хотелось пожить некоторое время в другом краю, в иных условиях, познакомиться с новыми обычаями и воззрениями, чтобы проверить, сможем ли мы приспособиться к ним и оценить по достоинству жизнь раройцев.
Рароиа — французское владение; вместе с остальными островами архипелага Таумоту, а также группами островов Общества, Гамбье (о-ва Мангарева), Маркизских и Австральных атолл входит в административную единицу, именуемую французскими владениями в Океании (Établissements français de l’Océanie). Поэтому мы заключили, что всего правильнее будет достать билеты на французское судно, которое раз в три месяца отправляется из Марселя во французские колонии в Тихом океане.
Мы запросили пароходную компанию и получили весьма любезный ответ, что из-за большого количества желающих, затруднений послевоенного периода, нехватки тоннажа, валютных осложнений, правительственного кризиса и так далее и тому подобное — компания, к сожалению, не может предоставить нам места в каюте, однако если мы тем не менее пожелаем воспользоваться услугами компании (что, разумеется, было бы сочтено за великую честь), то нам следует безотлагательно связаться с главной конторой, каковая с радостью внесет наши имена в список ожидающих, и тогда самое позднее (подчеркнуто) через два года нас поставят в известность — можно ли рассчитывать на палубные места.
Мы безотлагательно решили избрать другой путь, означавший, правда, небольшой крюк, — через Нью-Йорк — Сан-Франциско — Папеэте. Покрыв 10 тысяч километров (и опорожнив почти столько же бутылок кока-колы), мы оказались наконец почти у цели. Отбор снаряжения и прочая подготовка, ожидания в пунктах пересадки — все это заняло немало времени, и когда мы с мостика норвежского парохода «Тур» увидели над горизонтом очертания наиболее крупного из островов Общества, прошло более трех месяцев с тех пор, как мы покинули Гётеборг.
Некий писатель, обладающий большим воображением, утверждает, будто благоухание цветов Таити слышно задолго до того, как увидишь остров. В действительности вы не слышите никакого благоухания, пока судно не причалит к пристани в Папеэте, где вам ударяет в нос не аромат цветов, а затхлый запах копры. Точно так же обстоит дело и со всем мифом о Таити — райском уголке Полинезии. Этот далекий тихоокеанский остров не более дик и нетронут, чем острова Балтийского моря. Западная цивилизация давно уже вторглась сюда и принесла автомобили, кровельное железо, оконное стекло, кинотеатры, венерические болезни, консервы, восьмичасовой рабочий день, политические раздоры и многочисленные прочие блага. Просто удивительно, с каким тщанием таитяне отобрали из нашей культуры все самое плохое и как гармонично сплавили это плохое с извращенными остатками своей собственной культуры.
Не менее основательно, чем сам остров, преобразились так называемые туземцы. Двухвековое общение с моряками, солдатами, служащими колониальной администрации, туристами и иными случайными гостями привело к такому смешению рас, что сейчас, наверное, трудно было бы отыскать хоть одного чистокровного таитянина среди семнадцати тысяч человек, которых относят к коренному населению острова.
Если говорить правду, то единственным «примитивным» на Таити является так называемый отель Папеэте — неуклюжая цементная коробка с двадцатью восемью деревянными стойлами — «номерами», раскрашенными в розовый, зеленый, голубой и серый цвет, и с двумя умывальниками, из которых один охраняется неподкупным псом-великаном сомнительной породы, а второй бездействует.
Таким образом, в пользу сего расхваленного и воспетого острова можно сказать только то, что здесь царит вечное лето, что местные виды по красоте не уступают американским цветным открыткам и что таитяне — вернее, обитатели Таити — совершенно безобидные люди. Тому, кто ищет покоя и отдыха в приятной обстановке, тут жаловаться не на что, разве что на цены, которые вдвое превышают цены любого первоклассного шведского курорта.
Впрочем, все это нас очень мало касалось. Таити был всего-навсего перевалочной базой, где нам надлежало закончить сборы и подыскать судно, идущее в сторону Туамоту. Очень быстро мы убедились, однако, что заключительный этап путешествия обещает стать самым трудным.
К кому мы ни обращались за советом, все имели самое смутное представление о Туамоту и путях сообщения с ним, а наше намерение поселиться на Рароиа вызывало, как ни странно, всеобщее удивление и даже ужас. Как можно по собственной воле променять Таити на какой-то жалкий атолл! Таитяне смотрели на нас примерно такими же глазами, какими коренной стокгольмец посмотрел бы на человека, пытающегося соблазнить его «прелестями» провинциального захолустья, Примечательно, что именно таитяне дали архипелагу общепринятое ныне, не очень-то лестное имя Туамоту — «острова за спиной». Сами жители архипелага называют их Паумоту — «облачные острова» [8].
Какие только трудности и опасности не грозили нам! Солнечный удар, кораблекрушение, акулы-людоеды, отсутствие пресной воды, коварство туземцев, ураганы… А один член «парламента» французских владений в Океании заявил коротко и ясно, с плохо скрываемым отвращением:
— Туамоту? Послушайте, да ведь там едят собак, а бутылка обычной питьевой воды стоит двадцать пять франков…
Правда, тут же выяснилось, что он ни разу в жизни не ступал ни на один из островов Туамоту — как и большинство тех, кто с особенным жаром отговаривали нас от поездки. Таитяне страдают острой формой домоседства; мало кто из них дал себе труд посетить хотя бы соседний остров Моореа, до которого от Таити всего пятнадцать километров.
Несколько больше озадачило нас, что осевшие на Таити шведы Чарльз Свенсон и Альф Киннандер, которые не один год провели на архипелаге Туамоту, тоже отнеслись с сомнением к нашим планам. Правда, Свенсон находился там с группой батраков-вьетнамцев, знавших лишь собственный язык, а Киннандер жил на атолле с несколькими таитянами в годы второй мировой войны, когда появление шхуны считалось счастливой случайностью и когда приходилось мириться с почти полным отсутствием предметов первой необходимости. Поэтому их опыт никак нельзя было считать убедительным. Нам предстояло обосноваться на населенном острове, где нас к тому же ожидали друзья. Кроме того, мы располагали специальным снаряжением, полученным с американского военного склада. Короче говоря, мы продолжали стоять на своем.
В один прекрасный день, когда наши приготовления продвинулись настолько, что оставалось лишь получить консервированное масло и бритвенные лезвия, мы отправились к главе администрации архипелага Туамоту и объявили ему о своем намерении отплыть на Рароиа, чтобы поселиться там на год (мы считали, что такой срок необходим, чтобы изучить остров и его обитателей). Глава администрации почесал подбородок и произнес: