– Вот как? – Феликс Янович был поражен. – А откуда вам известно про его намерение?
– Рассказал сын, Федор, – пояснил Кутилин. – После ареста Ульяны Петровны я еще раз допросил и Варвару Власовну и его. Спрашивал об отношениях отца с дочерью, о той давнишней истории с Щегловым. Федор рассказал, что Ульяна с месяц назад отказалась выходить замуж за купца Мартынова, которого отец прочил ей в женихи. И тот в ярости предупредил, что если она не одумается, то он лишит ее всего. Но до свадьбы дело так и не дошло.
– Видно, Федор Петрович не питал нежных чувств к сестре, – протянул Феликс Янович. – Похоже, чуть ли не с радостью вручил вам ее мотив преступления.
– Ну почему же с радостью? – Кутилину не понравился тон старого приятеля. – Я бы не сказал, что это доставило ему удовольствие. Но он исполнил свой долг перед отцом – рассказал все, что знал.
– А есть ли какие-то подтверждения его словам?
– Да, разумеется. И Мартынов, и Ульяна Петровна подтвердили это.
– Вот как?! – Феликс Янович был удивлен. – Но при этом убийство она отрицает?
– Да. Но, думаю, это дело времени. – Кутилин выдохнул и с удовольствием потянулся всем телом, так что суставы хрустнули. – У нас есть мотив и возможность. Осталось получить признание.
Колбовский молчал. Его пальцы выбивали легкую дробь на деревянном подлокотнике кресла. Кутилин выжидающе смотрел на него.
– Знаете, у Павла Алексеевича нажим почерка очень решительный, – наконец, Феликс Янович нарушил тишину. – Но при этом он очень разборчивый, без петель и нечитаемых знаков. Для человека, способного на подлость, это не свойственно…
– Феликс Янович! Вы опять за свое! – Кутилин прервал его вдохновенный монолог. – Ну, вы поймите, что наклон, нажим и форма букв – это не доказательства!
– Не больше, чем рассказы ваших свидетелей, – твердо сказал Колбовский. – Щеглов мог оказаться под окнами Гривова по сотне самых разных причин. И это никак не доказывает, что он заходил внутрь.
– Но мотив-то! Вы забываете про мотив!
– Мотив есть, – признал Феликс Янович. – Но одного мотива еще недостаточно, чтобы сделать из человека убийцу.
– Как же! – Кутилин начал сердиться. – А вот если бы наклон его букв был в другую сторону, вы бы сочли, что достаточно!
– И вы забываете, что Варвара Власовна и Федор тоже солгали про свое алиби…
– Нет, они не лгали! В этом-то и дело, дорогой Феликс Янович, – Кутилин хлопнул по столу пиковым валетом. – Ваша прекрасная теория несостоятельна! Федор прибыл в город утренним пароходом в день похорон. Это подтверждает множество свидетелей. А у Варвары Власовны алиби тоже железное. Она была в тот вечер на собрании дамского благотворительного общества. Это подтверждает хозяйка дома, Элеонора Веньяминовна Крыжановская.
– Очень странно, – Феликс Янович выглядел несколько обескураженным.
– Феликс Янович, голубчик, вы умный человек! Но вы слишком много читаете, – наставительно сказал Кутилин. – В то время как я свою науку расследования выгрызаю из практики. Учусь вот прямо на этих самых улицах каждый день!
– Может, вы и правы, – грустно согласился Колбовский. – Мне не хватает практики…
– Вам не хватает моего знания людей, – сказал Кутилин. – Поверьте, самое простое объяснение – всегда самое верное. Гривова убила дочь с ее любовником. И я собираюсь добиться их признания в этом в самые ближайшие дни.
На это Феликс Янович уже ничего не ответил – он погружался в мягкую пучину безбрежной грусти.
Элеонора Веньяминовна Крыжановская жила на Сибирской улице, в светлом двухэтажном особняке с маленьким, но очень ухоженным садом. Феликс Янович бывал здесь не реже раза в месяц: Элеонора Веньяминовна не слишком часто писала письма, но зато выписывала два столичных дамских журнала. Как правило, журналы принимала ее горничная Соня – столь же хорошенькая, сколь болтливая девушка, чей слегка вздернутый носик постоянно оказывался в чужих делах. И сейчас Феликсу Яновичу это было как нельзя кстати. Вручив свежий номер «Дамского зеркала» в ручки свежей, розовощекой и душисто пахнущей Сони, Феликс Янович словно бы невзначай поинтересовался:
– Говорят, на последнем вечере у Элеоноры Веньяминовны было очень много дам?
– О, да! – радостно воскликнула Соня, пользуясь случаем поболтать. – Тьма! Столько денег собрали, что Элеонора Веньяминовна потом весь вечер их считала.
– И на что собирали нынче? – почти с неподдельным интересом спросил Колбовский, который всегда уважал благотворительные дела, да и сам старался жертвовать по мере возможности.
– На сиротский приют, – важно сказала Соня. – Барыня сейчас в основном сиротами занимается. И еще – бесприданницами.
– Это важно, – с сочувствием кивнул Феликс Янович. – Сироты всегда трогают сердце женщин. Дамы наверняка были щедры. Варвара Власовна говорила, что за неимением свободных денег отдала свою лучшую брошь. Жемчужную.
– Брошь не помню, – Соня нахмурилась. – Дамы жертвовали в основном ассигнации.
– Ну, вы могли и не обратить внимания на такую мелочь, – Феликс Янович снисходительно улыбнулся. – В конце концов, какая разница – что жертвуют? Деньги или брошки – каждый дает, чем богат.
– Я бы запомнила, – Соня нахмурилась. – Жемчужная брошка – это, должно быть, очень изящная вещь!
– Наверное, – пожал плечами Феликс Янович, – вы знаете, я как мужчина никогда не обращаю внимания на украшения. Но Варвара Власовна – дама с хорошим вкусом.
– Варвара Власовна? – Соня замолчала, думая о чем-то. – Вы что-то путаете. Варвары Власовны на последнем собрании не было.
– Конечно, была, – снисходительно улыбнулся Колбовский. – Вы же не можете помнить всех дам, которые были.
– Как это не могу?! – Соня оскорбилась. – Прекрасно всех помню. Могу даже описать их туалеты! Я же не первый год служу у Элеоноры Веньяминовны. Знаю всех, кто у нее бывает. А Варвара Власовна к нам частенько и без приемов приезжает. Но тогда ее не было. И брошки не было.
В течение ближайших дней дамское общество Коломны получило новую пикантную пищу для слухов. Начальник почты Феликс Янович Колбовский внезапно выбрался из своего убежища и обрел светские привычки. За три дня он успел побывать в трех домах, где пил чай, вел приятные разговоры с хозяйкой и даже однажды согласился на партию в вист. Дамы в гостиных обсуждали это преображение тихони почтальона с неменьшим пылом, чем убийство купца Гривова. Тем более, в последнем уже не было ничего загадочного. Выяснилось, что Петра Васильевича убил любовник его непокорной дочери Ульяны, дабы отец не успел лишить ее наследства. А потому флер тайны ушел с ужасной истории, оставив дамам только возможность выбрать – как относиться к виновникам. Общество разделилось на две половины: одни дамы крайне жалели Ульяну и Щеглова, сокрушаясь об их разрушенных судьбах, другие – сурово поджимали губы и осуждали их, ссылаясь на то, что ничто не может оправдать подобного злодеяния. В мужских курильных комнатах также говорили об убийстве, но чаще обсуждалось – какой меры наказания достойны виновники и какую им присудят?
И поскольку вопрос с расследованием убийства казался однозначно решенным, то дамские умы не могла не всколыхнуть перемена в поведении Феликса Яновича. Всем было прекрасно известно, что начальник почты не любит увеселительных мероприятий «пустого толка» – он неукоснительно наносил лишь то количество визитов, которое было необходимо как проявление вежливости. В девяти же случаях из десяти все приглашения на чай, карты или сеанс столоверчения отклонялись им с мягкой отсылкой на скверное самочувствие, чрезмерную усталость или неустоявшуюся погоду.
И вот теперь – однако же! – он принял приглашение три раза подряд. О небывалом событии жужжали все будуары и салоны города. Более того, Феликс Янович был необычайно оживлен и говорлив. Он с удовольствием пил предлагаемые напитки и даже сделал пару невинных, но вполне услышанных комплиментов кое-кому из барышень. Дамы искали причины и находили их неизменно в тайном влечении к одной из них.
– Говорю вам, подобные господа всегда влюбляются уже в зрелом возрасте, – умудренно говорила жена городского головы Олимпиада Гавриловна – женщина, чей облик был столь же внушительным, сколь ее имя. – Они выбирают какую-нибудь юную неприметную барышню и начинают боготоворить ее. И после становятся просто образцовыми мужьями. В отличие от наших… самодуров.
С ней категорически не соглашалась главная ее соперница – супруга начальника мужской гимназии Мария Лаврентьевна Чусова.
– Господин Колбовский никогда бы не увлекся юной глупой девицей, – жарким шепотом говорила она своим гостям, – он слишком серьезен для этого. И к чему тогда эта скрытность? Он влюблен в замужнюю даму – это очевидно. И потому так возбужден и скрытен одновременно. Вы обращали внимание, что он никого не выделяет своим вниманием? Между тем его ажитация налицо! Мне кажется, он даже утратил свою обычную бледность. Хотя жаль, меланхолия была ему больше к лицу!
По прошествии трех довольно мучительных для него дней Феликс Янович снова пришел к уряднику. После получасового разговора, в процессе которого Петр Осипович мрачнел, как небо, наливающееся грозой, они оба покинули кабинет. Колбовский уговорил полицейского урядника пока не брать с собой десятского, поэтому в дом Гривова они пришли вдвоем.
Варвара Власовна приняла их радушно, но практически сразу, увидев мрачное лицо Кутилина, насторожилась.
– Чем могу помочь, господа? – осторожно спросила она, стискивая пальцы.
– Тем, что объясните свою ложь! – рявкнул Кутилин.
Феликс Янович невольно поморщился. Однако же Петр Осипович выбрал такой стиль намеренно: он был уверен, что вежливыми вопросами Варвару Власовну не проймешь – здесь нужно было ударное средство. И, действительно, госпожа Гривова сразу же побледнела и поспешно отвернулась, чтобы скрыть лицо.
– Нет уж, сударыня! Дайте нам посмотреть на вас, – наступал на нее Кутилин.
– Оставьте меня! Вы не имеете права меня допрашивать! – вскрикнула вдова.