Нет, сердце уже почти разорвалось. И нужно срочно придумать какое-нибудь другое развитие событий — хотя бы такое:
Обезьяна без кармана
потеряла кошелек.
Ее тут же приласкали,
посадили на горшок.
А горшок холодный…
Вообще-то тут тоже все не так. Каждый из нас помнит, что даже после того как приласкают, сесть на холодный горшок не слишком большое удовольствие. И быть уверенным, что, сидя на холодном горшке, обезьяна рассмеется, — это, конечно, довольно безрассудно.
Тоже вот есть странная одна история, начинающая весьма и весьма обыденно:
"Жили себе дед да баба ".
Тут все нормально: деды и бабы действительно живут на свете — и прежде тоже жили, так что ни в какие противоречия с нашим опытом начало это не вступает. Дальше тоже все как будто в порядке:
"Была у них курочка ряба ".
Очень хорошо! У дедов и баб, как правило, в самом деле водится какая-нибудь живность — чаще всего курочки, в крайнем случае — одна курочка. Впрочем, не задерживаемся на этом сведении: сведение вполне ординарное — чего ж тут! История будет, видимо, проста, как сам народ. И следующая подробность только упрочивает нас в нашем предположении:
"Снесла курочка яичко ".
Это отлично! Все идет как по маслу: дед и баба — живут, курочка — имеется, яичко — несется, просто сама жизнь дышит в бесхитростном этом повествовании. Правда, следующий факт немножко беспокоит — я имею в виду:
"Яичко не простое — золотое ".
Неожиданно, но что ж делать: идеализирует народ свою жизнь!.. Всегда, кстати, этим и отличался, стало быть, примем золотое яичко как допущение. Предположим: и такое, дескать, тоже бывает. Но тогда уж будем помнить: яичко у нас золотое, а не простое, так что…
Однако — вопреки всем нашим ожиданиям — история вдруг (с этого прямо места!) начинает развиваться просто дико. Действия персонажей становятся почему-то совершенно немотивированными. Судите сами:
"Дед бил, бил…"
Вопрос: зачем? Зачем дед "бил" яичко, и не просто "бил ", а "бил, бил!" — многократно и, видимо, тупо… в тупом, как говорится, равнодушии! Яичко-то золотое, это же очевидно! И дед, вроде бы, должен был его таковым и считать — во всяком случае, нам ничего не сообщено о том, что дед мог заблуждаться. Да и с чего бы ему заблуждаться? Стало быть, он не заблуждался, но все-таки "бил "! В то время как золотые яйца не бьются, это каждому ясно. Потому-то и воспринимается нами в качестве закономерного результата следующее сообщение:
"Не разбил".
Понятно, почему не разбил? Понятно. А вот бабе непонятно!
"Баба била, била".
Экая дурная баба! Мало того, что сама ничего не понимает, так еще и на примерах глупого деда ничему не учится!
"Не разбила".
… чего и следовало ожидать! Очертания истории прозрачны: в одном хозяйстве снесла курочка золотое яичко, а хозяева пребывают относительно яичка этого в заблуждении: золота они отродясь не видели — вот и лупят по яичку как по обычному, намереваясь, видимо, внутрь заглянуть… простаки!
Читаем дальше:
"Мышка бежала, хвостиком махнула —
Яичко упало и разбилось ".
… Ми-ну-точ-ку! Что сделало яичко? Разбилось… И это — в то время как золотые яйца не бьются! Мы, казалось бы, уже приняли это к сведению, и никаких вопросов на сей счет у нас не возникало. А на самом-то деле не дед и не баба, получается, заблуждаются — получается, это мы заблуждаемся всю дорогу… Но — попробуем сделать еще шаг:
"Плачет дед,
Плачет баба".
Извините… с чего бы это? Ведь за минуту до разбиения яйца мышью сами они стремились к тому же результату! Теперь результат достигнут: яйцо разбито — так что смотри внутрь сколько хочешь, изучай, как говорится, состав… А они — в слезы. Очень непоследовательные получаются дед и механически повторяющая его действия баба. Или они настолько мелочны, что им важно, кто именно разбил яйцо? Но тогда так бы и сказать в начале: "Жили себе мелочный один дед и мелочная одна баба…" — тогда бы в их поведении ничего удивительного не было!
"А курочка кудахчет:
Не плачь, дед…"
Стоп! То, что курочка "кудахчет ", — в этом, разумеется, ничего необычного нет: курочки обычно только и делают, что кудахчут. Но данная курочка не просто кудахчет — она человеческим языком кудахчет, как бы походя (нарочито походя!) нам об этом ни сообщалось! Но тогда сам собой напрашивается еще один вопрос: если курочка умеет говорить, чего ж она раньше-то молчала? Почему ж, как немая, следила за бессмысленными поступками деда и бабы — не возмутилась, не объяснила ситуации? Очень подозрительная какая-то курица: эдакая курица-психолог, тестирующая простодушных деревенских жителей, вконец уже — вместе с нами — замороченных! Так вот, она и говорит:
"Не плачь, дед, не плачь, баба,
Снесу я вам яичко другое — не золотое, а простое!"
Тоже мне утешение: плакали-то они о золотом!.. И вообще — будь яичко с самого начала простым, никакой трагедии и вообще не произошло бы: дед благополучно разбил бы яичко — с первого раза и без посторонней помощи. И даже баба бы разбила… Но на этом история кончается. Что ж это за история-то такая? А вот представим себе:
"Жили себе дед и баба. Была у них курочка ряба. Снесла курочка яичко — яичко не простое, а золотое. Обрадовался дед, обрадовалась баба. Взяли оно золотое яичко, понесли на рынок. И там за это золотое яичко дали им десять тысяч простых. Сто яичек они съели, а остальные протухли…" Не знаю, устраивает ли такая история вас, но меня…— как-то вдруг не очень.
"Ехал грека через реку…"
Такое, значит, у этой истории начало.
И тут прежде всего надо разобраться с половой принадлежностью героя (героини), что, к сожалению, чрезвычайно затруднительно. Может быть, этот вопрос и допустимо квалифицировать как праздный, однако все-таки интересно: если она мужчина, то почему "грека", а если он женщина, то почему "ехал"? В общем, какая-то несуразность во всем этом сразу же ощущается: нам, вроде бы, с самого начала пытаются заморочить голову, нас прямо с порога начинают дурачить в открытую. С единственной, по-видимому, целью: выбить почву из-под наших ног, иными словами — подорвать в нас веру в собственные интеллектуальные возможности.
Во-первых, дескать, у нас не все в порядке с проблемой половой идентификации личности, а во-вторых — с проблемой идентификации национальной. Действительно, национальную принадлежность особы, ехавшей через реку, определить ненамного проще, чем половую. Есть некоторая вероятность, что особа эта греческого происхождения. Но особ греческого происхождения именуют либо "грек", либо "гречанка" — и уж никак не "грека"… Это самое "грека" заставляет усомниться в подлинности едущего через реку персонажа, но — увы. Нам ничего не остается, как удовольствоваться таким национально-половым гибридом (упорядочив, правда, грамматические характеристики и тогда уж последовательно сочетая слово "грека" с формами женского рода), и посмотреть, что там с этим гибридом происходит дальше. А дальше события развиваются так:
"Видит грека: в реке рак ".
Ну, в общем, это, конечно, можно принять (если уж мы "греку " приняли!)— правда, тоже не без оговорок.
Вообще-то раки, как известно, локализуются на дне реки. Дна же в данном случае, по ситуации, вроде как не должно быть видно. Ведь сам факт того, что грека через реку ехала (а не шла через нее вброд), заставляет предположить известную глубину, делающую данную реку, как бы это сказать, судоходной. Стало быть, наша глубокая река должна быть немыслимо прозрачной, чтобы на дне ее можно было увидеть рака и особенно идентифицировать его в качестве такового, а не в качестве, например, краба. (Кстати, это заставляет предположить в греке недюжинные зоологические познания: чтобы с такого расстояния не ошибиться!..) Приходится допустить, что столь высокая степень прозрачности в самом деле имела место — и грека действительно увидела сквозь толщу воды рака и идентифицировала его, предположим так: передо мной рак. Что же делает грека дальше?
А дальше грека ведет себя в высшей степени странно, о чем сообщается в следующих выражениях:
"Сунул грека руку в реку…"
Этот поступок не поддается осмыслению в сколько-нибудь рациональных категориях. Будем исходить из того, что грека обладает хотя бы некоторыми предварительными знаниями о раках. Иначе, зорким глазом увидев сквозь толщу воды некоего представителя подводной фауны, грека не могла бы соотнести его с классом ракообразных и пребывала бы в полном неведении относительно того, кто там разгуливает по дну реки. На деле же грека опознала в раке — рака, а также, скорей всего, предположила наличие некоторых вытекающих отсюда последствий. И тем не менее грека безрассудно сует руку в реку, непонятно чего дожидаясь. В общем и целом поведение греки в данной ситуации мыслится как, мягко говоря, аномальное, а сама грека — как, извините, круглая дура. Ведь для человека, обладающего столь обширными зоологическими познаниями (а именно таким человеком уже зарекомендовала себя в наших глазах грека), совершенно очевидно, что последует за этим сованием руки в реку. Тем не менее такое сование состоится, заканчиваясь, как тому и надлежит быть, в высшей степени плачевно:
"Рак за руку греку цап!"
Смириться с данным финалом нет сил. Перед мысленным взором вереницей проходит целая череда абсолютно тождественных и столь же бредовых ситуаций: например, ехал негроид через реку, видит негроид — в реке крокодил, сунул негроид голову в реку… или ехал индеец через лес, видит индеец — в лесу берлога гризли, сунул индеец туловище в берлогу… и так далее. В каждом конкретном случае интеллектуально полноценное существо воздержится от подобных действий. И это заставляет предположить, что "грека" не есть представитель Греции, давшей миру образцы самой высокой интеллектуальной деятельности, что "грека" — это, например, кличка, означающая умственно отсталого субъекта или что-нибудь в этом роде.