— На экзамен, — тихо шепнула.
Если этот сорванец появлялся в радиусе десяти метров от меня, я забывала про всё на свете. Мое тело деревенело, а мысли разбегались в стороны, превращаясь в кашу. Мне было столь неловко и боязно ляпнуть сгоряча несуразицу, что я постоянно молчала. Слово — серебро, молчание — золото.
— И что же, думаешь сдашь? — нарисовалась на его губах кривая ухмылка.
Пожав плечами, сделала неуверенный шаг вперед, потянувшись за шапкой, но Герман лишь хмыкнул и вытянул руку вверх.
Он был выше меня на голову, шире в плечах в два раза, и против этого юнца я была абсолютно беспомощна.
— Отдай, пожалуйста.
Белов изогнул бровь и с вызовом, заявил:
— Заставь меня.
Я была на грани истерики. Мои глазки бегали в растерянности по этому рослому и крайне нагловатому хапуге.
— Если тебе нужно забирай, — внезапно прорезался у меня голос. — Тебе она явно нужнее, — совсем осмелев, добавила я.
Казалось, Белов объявил протест зиме. Он никогда не носил шапки, шарфы и практически всегда ходил расстегнутый, словно этому малахольному холода были ни по чем.
Его тоже изумил мой спонтанный порыв. Однако, Белов не стал мне хамить, как я того ожидала, напротив, растянул на губах довольную лыбу.
— Что так прям и отдашь?
— Конечно! — без раздумий выпалила. — Правда, — прикусив губу, задумчиво его осмотрела, — красный тебе не подойдет.
— Мне, бобриха, все идет.
— Ну конечно, — брякнула себе под нос, — подлецу все к лицу.
— Ты что-то сказала? — обманчиво елейным голосом проворковал.
— Пора мне, говорю…
Вновь сделала шаг, но на сей раз парень сделал его со мной, встав каменной стеной. Он загораживал мне проход. Сердечко от такой близости екнуло, и я сглотнула. У меня было ощущение, словно я каталась на качелях или же парила в невесомости.
Скинув все на нелепую случайность, сделала еще шаг, но он снова последовал за мной.
— Б-белов!
Это должно было прозвучать грозно, решительно и пугающе, но мой голос заглушила музыка. Мерзкая, матершинная и на пол района. Что это за кошмар? Это просто невыносимо! И тут же эта машина остановилась напротив нас, разогнав мои последние надежды прекратить этот вздор! Герман и сам поморщился. Затем подал какой-то знак рукой и звук заметно убавился, а мой глаз прекратил дергаться.
— Мышь, запрыгивай! Подвезу!
— Ч-что?
Я вылупилась на парня.
Это ж я вся изведусь, если с ним поеду! Провалю экзамен, как пить дать, провалю!
— Запрыгивай, говорю, — открыл дверь и подтолкнул в спину, но я осталась оторопело стоять и хлопать неверяще ресницами. — Бобриха, не выделывайся, — закатил глаза, — ты ж не хочешь опоздать на экзамен. Не успеешь же…
Только это меня отрезвило и дало такой пинок под зад, что я мигом залетела на заднее сиденье.
Отвратительная музыка заполняла все пространство. Репер пел про весьма неприличные вещи в нескромных подробностях. О таком я не читала даже в книгах, оттого и жалась к сидению и усилием воли заставляла себя не закрывать уши. К счастью, мне не пришлось. Герман сам включил музыку.
— Здорово, Руха! — значит любителя похабных песен звали Руха? Есть такое имя? Может он иностранец?
— Здорово! А что это за прелесть с тобой? — обернулся на меня парень, заинтересованно рассматривая.
Он был симпатичным и пугающим. От таких вечно одни неприятности. Уж больно, шальная улыбка, а в глазах чертики канкан плясали.
— Одногруппница. Поехали уже, — дернул своего товарища за локоть Белов.
Тот усмехнулся, подмигнул мне и отвернулся. Это была не машина, а зверь. Гепард, не меньше! Так лихо стартовала, что у меня аж дух захватило. Скорости я не боялась, а наслаждалась ею.
— Так, что с Мурчиком порешали?
— Да, все в ажуре. Ты сегодня подтянешься?
— Не-а, — беспечно отозвался Руха. — у меня свои делишки.
Они еще о чем-то говорили, а я старательно изображала безразличие, то бишь глядела в окно, прислушивалась к каждому слову. Меня гложил интерес… Кто же такой этот Мурчик? Кто такой этот Руха, и что их связывало с Беловым? Как он жил? Все ли с ним в порядке после того случая… Мы никогда об этом не говорили, будто и не связала нас однажды невидимыми нитями судьба-злодейка. Меня интересовало все-все-все. Спал ли? Кушал ли? Ответ пришел сам собой. Весьма красноречиво у кого-то заурчал живот.
— Ты бы похавал, Гера, — со смехом посоветовал Руха.
— Та, времени нет даже пожрать.
В голове что-то щелкнуло. Вновь это наваждение и секундный порыв, который я не смогла удержать в узде. Покопавшись в сумке, достала бутерброды в контейнере с мишками. Нервно и нелепо, ткнула пальцем в Германа.
— Что тако…
— Держи! Мне бабушка дала, но я успела перекусить. Мне не жалко, — затарахтела, забыв вообще про воздух и как его использовать.
От его заглядывающих в самую душу очей, стало не по себе.
Может, даром я это все?
Рука поникло опустилась, но тут же Герман взял мою ладонь в свою. Мягко забрал судочек и тепло улыбнулся.
— Спасибо.
Все, что угодно… Все, что угодно, думала про себя.
— Надо же, мишки, — по-доброму улыбнулся.
Открыл контейнер и достал два бутерброда. Без слов протянул один мне, а на мое: «не хочу», отрезал:
— Ешь!
— А мне? — капризно выдал Пуха.
Мне стало стыдно. Но бутерброда было всего два.
— Держи, — протянула водителю.
— Обойдется, — рявкнул Белов. — У него хватает кормилиц. Ей богу, бобриха, ешь! Или сам буду кормить.
И не смея ослушаться, откусила кусочек. Отчего-то приятное тепло разлилось в груди.
— Жмот ты, Герыч.
— У тебя своих кисок хватает, — они переглянулись странными исконно мужскими взглядами.
— Понял, — кивнул головой Руха.
Что он понял, уже не поняла я. Должно быть, это был ментальный разговор не для женских ушей.
Всю оставшуюся дорогу украдкой из-под ресниц посматривала на Германа. И все-таки он красивый. А еще смелый и мужественный, это я знала не понаслышке. Не лыком шит парень! Все в нем ладно, да только характер скверный. И даже умный, просто немного ленится.
Руха, имени которого мне так и не довелось узнать, подвез нас под самые ворота. У нас было две минуты, дабы добраться до третьего этажа и зайти в кабинет, прежде чем Пархитько снимет баллы.
Мы одновременно вылетели из машины, на ходу прощаясь с парнем.
— Я на трубе, если что! — крикнул ему Белов, клещом вцепившись в мою руки и таща ко входу.
Я и сама не заметила, как ладошка оказалась в крепкой руке. Беда однако сплочает. Поднявшись и завернув, мы оказались напротив двери и, вздохнув, вошли.
— Ваше счастье, что у вас осталась минута, — вместо приветствия едко отченикал Пархитько, стоя за кафедрой. — Можете взять билеты.
На неровных ногах подошла. От марафона, что мы пробежали, была одышка. Мне все еще казалось, что я опаздываю, вопреки тому что стояла в кабинете.
— Вы возьмете один билет на двоих? — ухмыльнулся преподаватель, намекая на наши сплетенные руки.
Отдернув ладонь, откашлялась и потупила глаза.
— А так можно? — Белов был в каждой бочке затычка. Смешок пробежался по аудитории, но Пархитько не так-то просто загнать в тупик.
— Разумеется, — отозвался беспечно мужчина. — Баллы тоже поделите напополам. Если уж делить, так все!
Тут-то Белов и заткнулся. Шутки-прибаутки были неуместными на таком важном экзамене, как философия.
Взяв билет, я обрадовалась. Эту тему я прекрасно знала, а вот Герман не разделил мое ликование.
— Вот херня! — тихо выругался.
— Какие-то проблемы? — поправив очки, весьма любезно поинтересовался преподаватель.
— Все прекрасно, — сквозь зубы процедил упрямец.
— Тогда присаживайтесь.
Случайно я заметила, что у Белова был билет номер семнадцать.
Странно… И почему он так расстроился? Билет был даже легче моего…
На свои вопросы отвечала, тщательно подбирая и формулируя ответы.
Философия Ницше мне была более менее понятна. Между тем, количество студентов уменьшилось. Преподаватель вызывал одного за другим. Задавал вопросы, слушал и где-то даже подсказывал. Вполне возможно, он просто нагонял страх на парах. Однако, мне бояться было нечего. Я добросовестно посещала все его пары. Вскоре очень и подошла ко мне. Нервничала ли я? Отчасти… Большую часть нервов потратила еще до экзаменов. Так себя накрутила, что к самому экзамену уже успела пробесноваться. Женская логика, никак иначе…
— Бобрич, готовитесь!
Пальчики поджались.Все будет в порядке! Сдам и все закрою!
Белов сидел на ряд ниже меня, в самом начале. Он то и дело хмурился, чесал в недоумении затылок, затем что-то строчил, черкал, а еще списывал…
— Белов, вы самый умный что-ли? — раздался строгий голос Пархитько. — Будьте добры, отложите конспект. И откуда он у вас, если я вас всего третий раз вижу?
— С неба на голову упал!
Конспект он отложил. Положил на парту и отодвинул на добрых два метра от себя. Теперь от него веяло напряжением.
У меня закралась одна мысля…
Достав еще один листок, принялась писать. Что там у нас было в семнадцати билете? Кажется, Ортега-и-Гассет. Строчила я со скоростью света. Переживала, чтобы Белов, пусть и хам и гад бессовестный, все сдал. Ему-то охламону наверняка было по шарабану. Учился он на так сяк. От винта, в общем-то!
— Аида Бобрич! — пролетело мое имя по аудитории, но я продолжила упрямо писать.
— Аида Бобрич! — громче повторили, отчего я подпрыгнула.
Поставив точку, будто бы копошась, сложила листок в маленький треугольник, после взяла свой билет и лист с ответами и довольная потопала к кафедре. Когда спустилась на ступеньку ниже, словно «нечаянно» листы вылетели из моих кривых кочерыжек. Я присела около, дабы поднять бумажки, и, уже вставая, кинула ему на колени маленький треугольник, шепнув:
— Возьми.
А дальше были вопросы… Не знаю, что повлияло на меня. Парень, что всколыхнул все мое нутро, или мои труды окупились, но я отвечала без запинки, с расстановкой и по существу. Где-то размышляла, где-то даже выступала в дебаты с преподавателем. Пятерку он мне не поставил. Как бы сказала Уля, жмотяра! А я вежливо про себя вякнула: «Скряга…»