– Пошла уже? – спросила она.
– Угу...
– Кур взяла? На вот деньги, бабушке отдай.
– Спасибо. Позвони ей.
– Завтра позвоню. Дину забери с изо.
– У меня тренировка.
– Тогда из музыкалки забери, ладно? – Наташа наклонилась и чмокнула Свету в щеку. Губы у нее были горячими и пахли вином и помадой.
Света вышла на площадку, прикрыв дверь. Звуки сразу стихли, точно их отрезали. Замороженная курица в рюкзаке холодила спину. Снизу кто-то поднимался по лестнице. Шаги были тяжелые, но осторожные. Вначале показалась крашенная в цыплячий цвет голова, потом широченные плечи. На нижней площадке, когда они поравнялись и резко запахло мужским одеколоном, выяснилось, что Света чуть повыше локтя незнакомца. Он огляделся и неожиданно спросил:
– Ты из какой квартиры? Кореша армейского ищу, вроде он в девятнадцатой живет. Андрюха Житков, не знаешь?
Света мотнула головой и быстро сбежала вниз. Из девятнадцатой она только что вышла.
Всякий раз, когда она возвращалась от мамы, бабушкина квартира казалась ей маленькой и жалкой. И бабушку тоже было жалко. С тех пор как Алик начал давать им деньги, бабушка стала суетливой и чересчур разговорчивой. Вот и сейчас она завелась уже с порога, забрав у Светы продукты и раскладывая их в холодильнике.
– И вот эта Галина Павловна, причем у нее у самой сын в аэропорту работает, на грузоперевозках, чего только ей не возит из заграницы... так вот, она говорит, как же тебе, Нина, повезло, такой зять, так зарабатывает хорошо... Все знает, как будто она живет с нами... Откуда только люди все знают?
Света села в кресло, включила видеокассету Цоя и, глядя в телевизор, где зрители бесновались у сцены, посоветовала:
– Ты поменьше трепись со своей Галиной Павловной.
– Я ей хоть слово сказала? – возмутилась бабушка. – Ни слова не сказала. Сколько он зарабатывает, что он там делает, я и не знаю ничего... Нет, говорит, ну он же такой богатый, да как тебе повезло.
– Да уж, – буркнула Света, не отрываясь от экрана. – Редкая удача.
– Да ладно тебе, Свет, парень-то он неплохой...
– Ага. Только ссытся и глухой.
– И помогает все-таки, и деньги дает.
– Ворованные. Хороших парней не сажают.
– Ой, сейчас знаешь как... – Бабушка вещала все громче, заглушая Цоя. – Оговорил кто-нибудь, завистников знаешь сколько... Все-таки отпустили сразу почти что...
– Денег заплатил, и отпустили. Ладно, дай послушать, кричишь так, что потолок сейчас обвалится...
Света, усилив звук, глядела на своего героя. Отчего-то сжималось сердце.
– Вот человек был. Ба, ну почему самые лучшие погибают?
Бабушка ее не слышала. Она была занята своими мыслями. Галина Павловна все Алика нахваливает, а случись что – руки не подаст. Скажет, вот правда и вышла наружу. Мой сын хоть и не богатый, зато честный. А где они теперь, честные-то? Раньше все были честные, а теперь как ветром посдувало. Повывелись враз, в одночасье. Всех, кто при деньгах, можно сажать, как чеснок возле клубники. Одного на пять, другого на двадцать пять. Но они все хитрые, потому и богатые. Вон и Алик вывернулся. И слава богу.
Гости уже разошлись, Наташа с Аликом все танцевали и танцевали под тихую музыку, а Дина, про которую забыли, выбралась из кровати, поплотней прикрыла дверь, зажгла настольную лампу и принялась рисовать. Рисунок предназначался папе в подарок. Сперва появилось кирпичное здание с решетками на окнах. Из одного окошка по веревке смело спускался принц в светлых брюках, футболке и с сигаретой в зубах, а внизу его ждала очень красивая девочка с маленькой короной на голове. Вокруг нее на земле валялись поверженные враги.
Утром позвонила Наташа, и Света, палочка-выручалочка, снова отправилась помогать. Вдвоем мыли посуду, а Света бурчала:
– Мам, он что, посудомоечную машину тебе купить не может?
– А зачем? – удивилась Наташа. – Что деньги-то зря тратить?
– Ну правильно, – усмехнулась Света. – И так нелегко достаются...
Наташа рассердилась и вышла из кухни, Света, насухо протерев тарелки, прилегла к ней на кровать и переключила телевизор на спортивный канал. Показывали биатлон. Наташа достала лак и принялась красить ногти.
– Мам, ты на горных лыжах каталась? – спросила Света.
– Ну, в общем, да. Алик возил. Только мне не понравилось.
– Повезло тебе, – Света горько усмехнулась. Все как-то несправедливо. Маме совсем не нужны эти лыжи, а достается почему-то ей.
– Тебе надо было мальчиком родиться, – задумчиво произнесла Наташа. – Стрельба, лыжи... Как у тебя в секции?
– В секции... – Света фыркнула. – Еще скажи «в кружке». Нормально. Уже месяц как кандидат в мастера.
– Поздравляю. – Наташа подула на ногти. – Прикури мне сигаретку, пожалуйста. Только балкон открой.
Света встала, открыла дверь, посмотрела на клен под балконом, сильно пожелтевший. День был солнечный и теплый. Бабье лето, а скоро начнутся дожди, дожди, дожди... Она подала Наташе прикуренную сигарету.
– Динку тоже бы надо в какую-нибудь секцию отправить...
– Не мешало бы, – отозвалась Света. – А то растет как сорняк.
– Скажешь тоже, сорняк. Она на скрипке занимается, рисует... – удивилась Наташа.
– Ты ее рисунки видела? Ей уже к психоаналитику пора.
Наташа, подсушив ногти, принялась перелистывать глянцевый журнал. Мельком взглянула на экран. Там продолжался биатлон.
– Вроде Алик обещал в Австрию поехать, на лыжах кататься...
– Шею там себе не сверни только. Я с Динкой сидеть не буду.
– Да нет, все вместе вроде...
«Все вместе, – подумала Света, – но без нее, втроем». Она тоже взяла журнал, равнодушно перелистала страницы, где глянцевые красавицы изгибали загорелые спины, выкатив грудь вперед, и неожиданно спросила про Алика:
– Любишь его, мам?
– Люблю. – Наташа глубоко затянулась, глаза ее сразу потемнели.
– А за что?
Наташа замолчала. Как это объяснить девочке?
– Он мой муж.
Наташа вспомнила, как в школе учительница им рассказывала про Чехова. В «Трех сестрах» он написал целый монолог несчастного мужа, а потом вычеркнул и вместо десяти строчек написал одну только фразу: «Жена есть жена...» Когда невозможно объяснить, объяснять ничего не нужно. Не может же она рассказать Свете, что значит для нее Алик. Что, может, сам по себе он не красавец и не звезда, но ей с ним рядом хорошо и спокойно. Он настоящий, и в кустах не затеряется, и семью в обиду не даст. В Библии сказано, что женщина должна рожать в муках, а мужчина в поте лица зарабатывать свой хлеб. А как он зарабатывает, не ее забота.
Наташу, конечно, беспокоили его телефонные переговоры на языке, который нельзя назвать русским. А также долгие поездки и ночные отлучки. Но то, что он ее любил и хотел, она знала твердо, а вмешиваться в свои дела он бы все равно не позволил. Дела его в последнее время, с весны, шли неважно, а потом его вдруг посадили. Адвокат оказался надежным и нашел нарушения. Какие – об этом тоже все помалкивали, делами занимались Толик с Мишей, она лишь бумаги подписывала. Выяснилось, что Алик вообще ни- при чем, а виноват во всем убитый Чуфаров... Тоже непонятно. По рассказам Толика, вроде приличный был, о матери заботился, Алку свою, танцовщицу из ресторана, одевал как куклу. Чего ему не хватало?
– А мой отец кто был? – внезапно перебила Наташины размышления Света.
– А отца у тебя считай что не было, – отрезала та.
Света упрямо опустила голову. С этим она согласиться не могла. Мужа можно любить или не любить, жить с ним или не жить, можно развестись, если не нравится, но с отцами все иначе. Какой бы он ни был. Любой. Она бы согласилась на любого, но ее никто не спросил. Потому что с детьми не советуются, когда решают разойтись. Хорошо бы они знали, что дети всегда против разводов. Заранее против.
Света, помолчав, небрежно обронила:
– Я недавно слышала сицилийскую поговорку: «Дай нищему коня – и он отправится в ад».
Наташа дрогнула. Это был снайперский выстрел. «Она мне мстит за отца», – подумалось ей. Со Светкой вечно так. Только расслабишься и все хорошо – вдруг удар по больному месту. Спокойная жизнь не так легко дается, трудишься, собираешь, миришься сама и остальных все время друг с другом миришь, а тут раз – и тебе напомнили, что все не так уж здорово, что усилия твои напрасны, что ткешь ты на самом деле паутину, которую любой, проходя мимо, может порвать в клочья, и строишь ты муравейник, который даже ребенок может разворотить. Светка попадала прямо в Наташины страхи все потерять и снова оказаться у разбитого корыта. Ее слова и реплики били в одну цель, намекали, что мать строит замки на песке. Что лучше бы ей жить, как все, тянуть лямку матери-одиночки и не дергаться. Все дети – эгоисты. Считают, что с их появлением жизнь матери принадлежит только им, а если это не так, страдают и упрекают. Ну с чего она взяла, что Динка растет, как сорняк? С каких это щей?
– Слушай, – Наташа вдруг обеспокоенно выпрямилась, – Дина же говорила вчера, что педагог по сольфеджио заболела, их раньше отпустят. Я совсем забыла... Пойди за ней прямо сейчас, ладно? А то ведь одна отправится, путешественница.
Света поднялась и молча направилась в прихожую.
– Дикая она немножко, – виновато добавила Наташа. – Ты такой не была. Ты была послушным ребенком.
3
Света незаметно дошла до музыкальной школы. В пустом фойе никого не было. Только уборщица Надя терла шваброй пол.
– Ушла твоя, – сказала она Свете. – С Яницкой вместе отправились. Важные такие. Скрипки больше их, а форсу-то, форсу!
– Давно?
– Да минут десять как ушли.
Света растерянно огляделась и пошла назад. Разминуться было негде, разве что какая-нибудь тропинка. Уже возле дома по раздававшимся выкрикам Света поняла, что что-то случилось. Растолкав небольшую толпу, она увидела испуганную Олю Яницкую, Динкину подружку не разлей-вода. Даже заколки для волос у них были одинаковые, не говоря уж обо всем остальном. Слыша вокруг восклицания: «Детей-то, детей-то за что!», Оля, стоя посредине возмущенной и сочувствующей толпы, явно собиралась плакать, потирая разбитую коленку с огромной дырой на колготках.