Из церкви выходили толпой нарядные казаки и казачки, среди них и Биля с Ольгой.
По станичной площади тем временем летала на дорогих, многосотенных конях куренная молодёжь. Первым среди них был Яков.
Вдруг из толпы выступила зеленоглазая румяная девушка с русыми косами и кинула перед ним сильной рукой серебряный рубль.
Яков поднял серого коня на дыбы, гикнул, заложил круг в сторону от упавшей монеты и понесся к ней на глазах у всей станицы. На всем скаку он упал в седле на сторону, подхватил с земли серебро, подбросил его в воздух, тут же выхватил пистолет и выстрелил. Монета взвизгнула и как бабочка порхнула в сторону.
Одобрительный гул прокатился у церкви. Ольга счастливо глянула на мужа. Тот вдруг обнял ее и поцеловал.
К ним спешил Кравченко, разодетый в лучшее, что только нашлось у него в доме.
– Христос воскресе!
– Воистину воскресе!
Кравченко солидно, неторопливо похристосовался с Билей, потом с Ольгой, кивнул в сторону Якова, который замер на своем скакуне в толпе станичной молодежи, и сказал:
– Молодец сынок у вас!
Яков уже снова несся по площади. На дальнем его краю он резко осадил коня, спрыгнул с него, уложил на землю, положил винтовку на седло и выстрелил. Он тут же поднял коня, вскочил на него и послал боком, иноходью, наискосок через площадь.
– Как пришитый! Конь-то хорош! Самый шолох! – сказал Кравченко, сразу отмечая все достоинства этой знаменитый на весь Кавказ породы.
– Подарок мой за отличное учение. Первым идет в войсковом училище! – с гордостью ответил ему Биля.
Ольга улыбнулась, поклонилась Кравченко и спросила:
– Что ж, Николай Степанович, на хутор к нам будете нынче али нет?
– Как же, Ольга Васильевна! Давно зван, помню!
– Вот и слава богу! – подхватил Биля. Эх, день-то какой! Дал бы Господь весну дружную, отсеялись бы рано!
– Пшеницу я дивную раздобыл, как с повесткой в Екатеринодар прибегал! Десять зерен в ряд на ладони умещаются, никак не больше! Только как бы какого другого сева нам не было, – произнес Кравченко.
– О войне молва идет по станицам?
– Что греха таить, пошел такой разговор. Газету тоже читаем. Дьявол этот Пальмерстон так и наскакивает на Русь! По куреню батуринскому с домовой льготы уже отозвали! – сообщил Кравченко о том, что часть казаков кубанской линии уже перешла на казарменное положение.
В стороне от церкви, задрав голову к куполам, стоял московский купчик в добротном полушубке и собольей шапке с красным верхом. За его спиной молнией мелькнули на конях Яков и Вернигора. Купчик схватился за обнаженную голову. Яков привстал в стременах и подкинул шапку едва ли не к самым куполам. Разом вдарили две винтовки. Под хохот толпы к ногам купчика полетели ошметки бархата и соболиных хвостов.
Снова затрезвонили колокола. Праздничная толпа потекла по улицам, смешивая снег и грязь. Где-то высокий женский голос завел песню. Через мгновение ее подхватили сотни станичников.
Али увидел излучину Кубани, а еще дальше за ней, почти у самого горизонта – кресты станичной церкви. Колокольный звон доносился сюда еле слышно, как шорох. Рядом с Али перебирал поводья Иса, его боевой друг и троюродный брат.
Али внимательно смотрел на кресты церкви, на берег реки и на плавни, раскинувшиеся на той стороне реки.
Всадники стояли за его спиной и ждали.
Наконец-то Али обернулся к ним и сказал:
– Здесь разделимся. Вы делайте все так, как я сказал!
– Хорошо. Да вернешься ты целым и здоровым!
Али еще раз взглянул в сторону Кубани и направил коня прямо на кресты станичной церкви.
Ударили друг о друга старинные кубки в руках у Били, Кравченко, Чижа, Якова и Вернигоры. Стол ломился от еды. Чего здесь только не было! Баранина, свинина, каша, пироги и полуведерные кувшины с вином.
Биля выпил и завел старинную казачью боевую песню. Пластуны подхватили ее, пели хорошо, на разные голоса.
Ольга слушала их стоя, закрыв глаза и покачивая головой.
Когда песня оборвалась, Биля с любовью посмотрел на свою хозяйку и сказал:
– Садись с нами.
Семнадцать лет жили они душа в душу, с того самого дня, когда пятнадцатилетняя Ольга и двадцатипятилетний Биля взялись за руки и, осыпаемые хмелем, вошли в этот дом.
Ольга села рядом с мужем, подперла щеку рукой.
Яков встал, чтобы разлить вино. Вернигора чуть-чуть подцепил его под столом за ногу, и тот из-за спины погрозил ему кулаком. Вернигора был старше Якова на пять лет, но дружили они с детства.
Биля заметил это баловство и покачал головой. Такие парнищи, быка могут сшибить, в рубль на скаку влет без промаха бьют и поди ты, как дети малые.
– Я все спросить хочу, Федор, как ты в зиндане-то оказался, – бросил он через стол Чижу, повернулся к Ольге и добавил: – В тот раз мы сына едва не лишились! Если бы Федя не подоспел, то срубили бы черкесы Яшу нашего. За то чти его, Яков, как второго отца! Мы с матерью уже в пояс ему кланялись и еще почтим!
От таких слов Чиж даже поперхнулся.
– Да какой из меня отец? Я человек веселый! – заявил он. – А про тот случай забыть пора давно. Пластуны взаимовыручкой живут. Там любой пособил бы. А в тех местах я довольно дивным образом очутился! Ходил я на охоту на левый берег, где мирный аул Беклемишев. Взял кабана. Здоровенный такой секач, пудов на десять. Думаю, как тащить? Пошел я тогда в этот самый Беклемишев аул, поиграл на скрипке, черкесы и дали арбы довезти кабана. И уж почти у самой Ольгиной переправы навалились на меня абреки, черкессня эта! Главный у них был тот самый огроменный дьявол, который потом на тебя, Григорий, наскочил в плавнях.
В разговор солидно вступил Кравченко:
– Турок да персиянин, это не наш черкес! Те разве что с испугу выстрелят да обратно жарят, а с нашими осторожно надо держаться. Они голову с плеч могут снять в любой секунд. И не услышишь, как он тебя разделает!
– Ловкие они, это точно, – подхватил Чиж. – Эти дьяволы из залоги и вывернулись на меня в двадцати шагах. Винтовка у меня заряженная повсегда на сготовке, под буркой на арбе лежала – да больно их много было. Одного бы мог присветить, да, думаю, остальные гляди обидятся сильно… Один раз только не уберёгся, потрусил на этой арбе как попадья – думал близко – и разом в яме оказался!
– А дальше-то что? – спросил Биля.
– Они меня в зиндан сунули. Вот я упросил, чтоб скрипку оставили. Сижу день, другой, третий. Хлеба осьмушка, да воды кружка, на брюхе сплю, спиной покрываюсь. Со скрипкой лучше. Когда поиграю, легче. А там девчонка одна повадилась меня слушать ходить. До чего же хорошая! Веселее стало! А в тот самый день она мне веревку кинула. Я ей спасибо – да тикать. Обхожу саклю задами, гляжу, наш Яша на крыше лежит. Все остальное уже говорено.
– Теперь редкая неделя без оказии, – заметил Кравченко.
– Да и те-то тогда ушли за Кубань. Ничего мы им не доказали, – добавил Чиж.
– Семерых уложили. А вот как тот наш знакомец ушел, не знаю, в упор я в него бил, – сказал Биля.
– Черкесня она и есть черкесня. Мирной аул – не мирной. Все они волки. Нехристи, – зло сплюнул Кравченко.
– Светлый сегодня Христов день, браты, возрадуемся! Наша жизнь известна – либо добыть, либо дома не быть! Плесни нам, Яша, ещё по кубкам! – повернулся к сыну Биля.
Одинокий черкесский всадник остановился у последнего островка камышей, что обступили небольшое болотце. Отсюда хорошо был виден весь хутор Били, тени, перебегающие в его окнах – в хате ради праздника зажгли свечи.
Ольга поставила на стол своей сильной рукой тяжёлый кованный шандал, другой сдвинула в сторону глиняное блюдо с жареной свининой.
Али проверил затравку на полке своего пистолета и снова прижал стремена к бокам. Конь двинулся вперёд беззвучно, как тени в окнах хутора. Копыта его были обмотаны сукном и почти не оставляли следа на влажной земле. В подступающих сумерках всадник словно плыл вдоль кромки леса, держа путь к хутору Били.
Здесь в хате по-прежнему гудело застолье. Размахивая рукой, сыпал словами повеселевший от вина Кравченко:
– Вот они этого кабана подранили, а сынок его подхватился и в догон, по крови, отец ничего и сказать не успел. Бежит Васька по сакме и видит – крови нет. А в это самое время его сзади кто-то как косой – рраз, он летит, два, бешмет на нём тресь – это его секач под полу – обошёл он его, да и подождал. Тут выстрел. Туренок, отец его значит, видит такое дело – с подхода и вдарил! Он тут и вытянулся, кабан этот. А у Васьки обе голени до кости рассечены – идти не может. Лежит. А отец ему: «Будешь знать хлопче, як гнатись, да не оглядатись».
– В нашем деле оглядываться – это первый пример, – заметил Биля.
– Кабан, он даром что свинья зовётся, а поумней иного человека.
– А что, хлопец этот ходит? – спросил у Кравченко Вернигора.
– Ходит. Было уже думали хромой останется. Да вот Григорий Яковлевич, – кивнул он головой на Билю, – характерство такое знает, поднял его. Замолвление крови сделал.
Биля вдруг насторожился. Пластуны сразу увидели это и затихли. Но никто из них ничего не мог услышать, как ни старался.
– Гость к нам пожаловал, – сказал Биля, и казаки потянулись к оружию. – Один, верхами. Пойду встречу.
– Кому бы это быть? – спросил Кравченко.
Биля уже снимал со стены свой штуцер.
– Яков, посвети мне, – попросил он сына.
Тот встал и вслед за отцом взялся за винтовку.
Пластуны стали подниматься на ноги.
– А вы посидите, гости дорогие, мы сами справимся.
Казаки пододвинули оружие поближе к себе и снова сели.
Вернигора наклонился к Кравченко и шепотом спросил:
– Как же он так, дядя Николай? Раньше собак учуял!
– Талан у него такой.
Яков и Биля стояли по разные стороны двери и всматривались в темноту.
К воротам подъехал всадник и остановился.
– Кто такой будешь, мил человек? – спросил Биля в темноту.
– Гость, – ответил Али чисто по-русски и приблизился к свету.