м был добрым, скромным и ласковым, совсем не похожим на властную и суровую Астру. Дом воспринял обещание и поверил, что оно будет выполнено.
Я вздохнула.
Наталья отзвонилась мне в то же время, что и вчера, — около пяти часов. Голос ее звучал бодро и немного взбудораженно.
— Вика! — потребовала она. — Тут написано «Барнаул», но по-английски! И еще «картриджи». Такие годятся?
Я поморщилась и зашипела. Леша покосился на меня.
— Наталья, секунду.
Я вышла из комнаты и закрылась в туалете.
— Алло?
— Тут написано «Барнаул» по-английски! — повторила Наталья. Почему-то этот факт ее взволновал.
— Да, — сказала я. — Это картриджи из Барнаула. Там есть обозначение «девять на девятнадцать»?
— Такая красно-зеленая коробка. Тяжелая!
Мне захотелось удариться лбом о стену.
— Наталья. Там есть обозначение «девять на девятнадцать»?
— Сейчас посмотрю… а, да! Есть!
— Значит, годятся.
— Сколько брать?
— Сколько унесешь.
В трубке зашуршало, Наталья замялась.
— Они очень тяжелые, — сказала она наконец. — Я пять коробок возьму.
Мы поговорили еще немного и выяснили, что Наталья принесет банку чистящей смазки, а запасного магазина добыть не смогли, вернее, добыли какой-то, но он оказался бракованным. Я провела ладонью по лицу и подумала, что отделалась малой кровью.
— Вика, — сказала Наталья напоследок, — я созвонилась с Мишей. Он свободен в воскресенье и будет ждать тебя возле Боровицкой. Телефон его я тебе эсэмэской сброшу.
— Спасибо.
Раньше, до того, как все изменилось, мне нравилась фразочка «перед смертью не надышишься». Я повторяла ее к месту и не к месту. Когда Наталья отключилась, я подумала, что теперь-то прочувствую значение этой фразы сполна. Четверг, пятница, суббота — достаточно времени, чтобы сойти с ума в ожидании.
Но как-то не вышло.
Наверное, дело было в доме Валентины Петровны. Он искренне поверил мне и приютил меня с любовью и теплотой. И Астра перестала на меня сердиться. Я перевезла вещи, хорошо спала, решила пару старых рабочих проблем. У меня не получалось чувствовать опасность. Я и не стремилась о ней думать. Какой в этом смысл? Через три дня мне понадобится вся моя выдержка. Глупо было бы потратить ее заранее.
…Мишу, повелителя метропоездов, было видно издалека. Он курил возле вестибюля станции, разглядывая меня, пока я подходила быстрым шагом. Рюкзак у него оказался точно такой же, как у меня, только другого цвета: у меня — синий, а на плече Миши висел зеленый. И весь Миша был зеленый и пятнистый — в полевой форме и берцах «Англия». Выглядел он внушительно — косая сажень в плечах, почти два метра роста. Голубоглазый блондин. Он посмотрел на меня сверху вниз и поздоровался.
— Привет, — сказала я, глядя на его ботинки. — Не промокают?
— А я их влагооталкивающей, — сказал Миша.
— Это правильно.
— Ну, поехали? — Миша кинул окурок в урну.
— Ага.
Когда он развернулся, я заметила под курткой милицейскую дубинку. «Интересно, — подумалось мне, — это в метро ездить опасно или он собирается выйти вместе со мной?» Миша шел быстро, не оглядываясь. Я подумала, что я ему, похоже, не нравлюсь. Но в этот самый момент Миша присел на корточки возле запертой стеклянной двери, развернулся и подмигнул мне. Я невольно улыбнулась.
Мягким движением Миша приложил ладонь к замку — так же, как Валентина Петровна притрагивалась к стенам своего дома. Взгляд Миши расфокусировался, он приоткрыл рот и тихо-тихо зашипел. Просто выдохнул: «Ш-ш-ш-ш…» Я услышала, как щелкнул замок — так, как щелкает пистолет при холостом спуске. Миша поднялся и с видом джентльмена отворил передо мной дверь. Он выглядел донельзя довольным собой.
— Спасибо, — сказала я. — А поезда ты так же уговариваешь?
Миша хмыкнул.
— Это же просто замок, — ответил он. — Поезда все непростые. Ломаются как целки… Извини, — он ухмыльнулся.
Я пожала плечами.
В вестибюле царила полная тьма. Миша достал фонарик и посветил в сторону эскалаторов, словно приглашал в свое царство. Я пригляделась и поморщилась. Станция отрастила себе какие-то противоестественные подземные джунгли. Разве могут растения жить в такой темноте? Выгнутые, перекрученные стволы и ветви слегка покачивались под лучом фонарика. Они были мутно-белесыми и осклизлыми.
— Нас здесь не съедят? — спросила я.
— Не должны, — весело отозвался Миша. — Осторожно на ступеньках. Очень скользкие.
По соседнему эскалатору струился ручей. Часть плафонов раздавили лианы. Я вдохнула сырой воздух. Что-то здесь казалось мне странным. «Офигенно, — подумала я с сарказмом. — Здесь же все странное, вообще все». Но что-то было неестественным даже в контексте. Спустя минуту я поняла. В мрачном подземелье должно пахнуть гнилью и затхлостью. А пахло в метро так же, как всегда пахло в метро. В смысле, так же, как раньше.
Мы прошли уже половину эскалатора, почти на ощупь. В густой темноте впереди прыгал луч Мишиного фонарика. Я потянулась в сторону и потрогала скользкий побег.
— Миша, — окликнула я, — а что это за лианы? Это ведь не растения. Это такие грибы?
Он остановился и посветил фонариком в мою сторону. Я увидела, что он улыбается.
— Нет, — сказал Миша. — Ни то, ни другое. Это пластик. И резина.
— Офигенно! — Я почувствовала что-то вроде восхищения. — Само метро настолько изменилось?
— Да. Пошли быстрее. Ты сейчас еще раз удивишься.
— Куда уж дальше-то?
Миша засмеялся.
Я успела решить, что пластиковые джунгли заполняют метро целиком. Но они быстро закончились. Миша объяснил, что для огромного организма метро они — что-то вроде ресничек для беспозвоночных. С их помощью метро прислушивается и принюхивается к тому, что происходит снаружи. Из-за того, что с виду эти выросты похожи на щупальца, ходят слухи, будто они могут кого-то схватить и утащить. Но это чистейшее вранье и выдумки. Если метро захочет убить, то поступит так же, как дома наверху, — обрушит своды. Может ударить током. А реснички у него нежные.
Внизу, на станции, было сухо. Я потянула носом воздух: похоже, вентиляция работала.
— А теперь, — сказал Миша, — сюрприз. Фонарь сейчас выключу, не пугайся.
— Ага.
Стало темно. Я улыбнулась. Миша явно гордился своими умениями и радовался, что их есть кому показать. Меня и правда одолевало любопытство. Почему-то было совсем не страшно.
Я услышала шаги: Миша удалялся. Потом он вдруг заорал во всю глотку:
— Э-э-эй! Лапа-а-а! Я пришел!..
И вспыхнул свет. Я зажмурилась от неожиданности. Свет показался слишком ярким, я даже заслонила глаза рукой. Проморгавшись, я увидела счастливого Мишу: он стоял впереди, широко раскинув руки. Он снова заорал, окликая «лапу», и в ответ донесся далекий вой и негромкий перестук колес. Я вспомнила, как машинист в Веденино уговаривал электричку, и подумала: «Вот, значит, кто — лапа». Миша оглянулся, и я подмигнула ему.
— На самом деле, — сказал он, расплывшись в улыбке, — я вчера прогнался на ней.
— Что?
— Я вчера подготовил все. Лапа не любит далеко от кольца уезжать. Я ее долго уговаривал.
— Спасибо.
Станция изменилась, но не сильно. Переродились только материалы. Пол, кажется, стал металлическим и чуть ли не золотым. Его покрывал тонкий и отчетливый орнаментальный узор. Бронза, вроде, должна была окислиться? Золотой пол ясно мерцал, отражая свет. Я подняла взгляд: барельеф на дальней стене стал смутным, лица исчезли. Стилизованное дерево выглядело теперь просто деревом, темно-алым на золоте. Опоры арок истончились и вытянулись, овалы проходов сильнее прогнулись внутрь. Белый потолок остался белым, но цвет его приобрел глубину и радужный отлив, как у лунного камня.
Подъехавшая Лапа фыркала и сопела на Мишу. Миша хлопал ее по синим бокам, приговаривая: «Ну ты моя хорошая, ну ты красавица». Потом позвал меня.
— Поговори с ней, — посоветовал он.
Лапа вздохнула, как умеют вздыхать поезда, и открыла двери.
— Я не умею, — сказала я смущенно. — У меня никогда не получалось с ними разговаривать.
— Да что тут уметь? Ну представь, что с собакой говоришь.
Я помотала головой. Так непривычно! Астру я никогда не сравнила бы с животным, и дом Валентины Петровны тоже. Дома были существами самодостаточными и самоуверенными — даже те из них, кто хорошо относился к людям. А Лапа, похоже, хотела общаться.
— Лапа, — сказала я, — Лапа…
Я осторожно дотронулась до стекла в окне. Свет внутри вагона загорелся ярче.
— Привет, Лапа. Поедем на север?
Электричка щелкнула половинками дверей.
— Поедем, — радостно перевел Миша, — поедем!
Я улыбнулась.
— Ты же сам сказал, — напомнила я Мише, — что они капризные. И метро не работает, потому что их невозможно уговорить. Как же у тебя получается?
Миша смешно сморщил нос.
— Уговорить ее работать нельзя, — ответил он. — Они не хотят работать. Но мы и не работаем. Я сказал Лапе, что это приключение.
Приключение. Вот как.
Я вспомнила эльфов на крыльце Астры. Их одинаковые невыразительные лица и прямые спины. Их неподвижных лошадей. На душе стало скверно. Я зябко повела плечами.
Да что это я. Для Миши это действительно приключение. Тем более — для Лапы.
— Миша, — сказала я, — ты когда-нибудь видел эльфов?
— Нет, — откликнулся он. — Как думаешь, удастся увидеть?
Я не ответила.
Лапа здорово разогналась. Миша время от времени стучал по стеклам костяшками пальцев, и она отвечала ему звериным воем. Мне стало интересно, в каких отношениях находятся поезда с самим телом метрополитена. У Лапы есть какой-то разум. Может, он невелик, но она умеет выходить на контакт и ей нравится общаться. А тоннели, станции, эскалаторы? У них есть органы чувств, есть желания и предпочтения. Лапа — паразит? Симбионт? Или, может, составная часть, полуавтономный орган? Пройдет несколько лет, все успокоится, и тогда непременно должна возникнуть новая наука. Интересно, как ее назовут. Необиология?