— Чай будет кто? — Билов поднял крышку с пола.
— Говорил, не получится… — подал голос Глеб. — И плиты кое-как поставили, и человека почти до смерти убили…
Юля выскочил из вагончика.
— Не психуй! — вдогонку ему крикнул Васька. — Слушаться надо было!..
— Что делать, Вась? — несмело спросил Билов.
— Откуда я знаю?! Спать. — Васька засунул гитару в чехол. — Свет туши.
Билов щелкнул выключателем.
— Э-это… если не помер, мол… надо ему завтра гостинец… Смотри-ка… восемь метров… в камни… Возраст уж больно ломкий… — тихо рассуждал в темноте Глеб.
— Спи, Глеб. Про себя переживай.
… — Зайти, что ль? — сказал Васька утром, показывая на вагончик Кареева.
— Не на-а-а-до… — жалостно протянул Юля.
— Он тебя что, в гости звал временно? — поддержал Юлю Глеб. — Сваливать велел. Правильно велел. К Егорычу зайти и на дорогу — машину ловить.
— Зайди, Вась, — вдруг осмелел Билов. — Может, хоть сколько выпишет. Вдруг.
— Не позорьтесь, пацаны корыстные, — забубнил Глеб. — С нас не взяли — и слава богу!.. Это разве работа — как мы плиты поставили?.. С весны в пазухи вода надавит, подмоет: все закладные порвет… На соплях… сварка-то…
Васька все-таки постучал в дверь. В вагончике трещал телевизор. Кареев сидел за столом спиной к экрану, курил. Напротив него — молодая женщина с выгоревшими светлыми волосами.
— Ну? — полуобернувшись, буркнул Кареев. — Чего еще? Постели сдали?
— Сдали, — сказал Васька.
— Привет столице! — Кареев, не глядя на Ваську, потряс над головой рукой. — Все. До свидания.
— Может, на другом участке есть работа?
— Может, и есть, — выпустил дым Кареев. — Только не для вас.
— А чего, Рафа? — спросила женщина. — Чего случилось?
— Потом расскажу, — раздраженно отмахнулся Кареев. — Не хотел их брать — как чувствовал… Павла знакомые… — И, резко обернувшись, спросил: — Почему Михайлов написал, что Курнашев трезвый был? Он же бухой был?!
— Не знаю… Говорит, трезвый…
— Трезвый? Ну и мотайте!
— Погоди, Раф, а может, они мне подойдут?
— Тебе? — Кареев пожал плечами. — Не знаю… Тебе, может, и ничего…
— Сколько вас? — женщина повернулась к Ваське.
— Четверо.
— А проку… — Кареев усмехнулся. — Хотя, если свинарник…
— Коровник, — глядя на Ваську, поправила женщина. — Каменщики есть?
— Двое, — маскируя радость, спокойно ответил Васька.
— Пьют? — женщина взглянула на Кареева.
— Этот — нет, — Кареев отвернулся с безразличным видом.
Женщина взглянула на часы, потом — на Ваську.
— К двенадцати подойдете к прорабской. — И снова обернулась к Карееву: — Так чего я тебе?..
— Марья Ивановна! — крикнул внутрь дворика Глеб. — Тетя Маня!
Приземистый домик косо сидел в узком палисаднике, дувальчиком отгороженный от улицы. Перед домом пестрые куры клевали землю.
— Нет Мани… Может, в магазине?..
Они вошли во двор. Куры прыгнули в разные стороны, взъерошив низкую пыль.
Дверь была без замка. Глеб для порядка постучал и со скрипом подал ее внутрь. В сарайчике справа завозилась свинка. Они сняли рюкзаки. Ружье Глеб поставил в угол.
— Егорыч! Гости! Дверь в комнату была приоткрыта: в распахе виднелась часть дивана и зашевелившееся на нем красное одеяло.
— Егорыч!
Угол одеяла сполз на пол.
— Кого?.. — замученно донеслось с дивана.
В комнате моргали кошачьи глаза — ходики. Вплотную с диваном, возле руки Егорыча стояла табуретка, на табуретке в стакане, прикрытом блюдцем, плавали темные ягоды.
— Егорыч, ты живой?! Как летать — он живой, гостей встречать — нету… Хозяйка-то где? — Глеб сел на диван в ноги к Егорычу, подобрав сползший угол одеяла.
Остальные растерянно стояли.
— …микстурой… в лаборатории кх, кх… — закряхтел живой Егорыч.
Егорыч был такой же, как до падения, целый с вида, только рот чуть перекошен: в несмыкающемся правом углу виднелись желтые зубы.
— Туда, кх, давай… — он шевельнул головой за спину, — сесть.
Глеб бережно за плечи вытянул легкого — даже со стороны видно: легкого — Егорыча из-под одеяла и примял подушку ему за спину.
— За-закурить дай… Некуреный, чего говоришь-то кх… со вчера…
Глеб вынул «Приму».
— Полегче чего…
Юля достал с фильтром. Слабыми руками Егорыч взял длинную сигарету и неуверенно вставил в незнакомый рот.
— Запугался? — спросил он Юлю, — кх… скривило… вот…
— Пройдет, Егорыч. Отпустит постепенно. — Глеб поднес ему спичку. — А мы тебе, это… презент несем…
— Кого?.. Кх… — Выплюнул Егорыч дым.
— Гостинец, говорю… — Глеб взял стакан с табуретки. — В шифоньере чашки возьму, ага?
— Бери, кх… Третий раз летаю, кх, кх… Еще жив…
Странное дело! Глеб легко, как с нормальным, общался с Егорычем, будто и не он вчера уверял, что Егорыча нет уже на этом свете. Остальные неловко молчали, зажатые брезгливой жалостью.
— А Юлька-то, кх, кх, говорю, запугался, — Егорыч попробовал улыбнуться. — Не боись, кх, кх…
Юля сидел бледный и глядел в пол. Глеб нашел чашки и по-хозяйски разливал водку.
— Давай я тебя попою, Егорыч… Икрой мягкой закусай временно. Икра-то у кого? Билов, в блюдечко ее вынь…
Билов вынул из рюкзака баклажанную икру.
— Когда в Москву-то прилетишь, Егорыч?.. В январе не приезжай, в январе я окуней буду удить на морошку… Духу набери и постепенно… — Одной рукой Глеб поддерживал Егорыча за спину, трясущуюся от мелкого сухого кашля, другой — помогал вялой его руке совладать со стаканом. — О-о… Вот так… Держи ее временно. Ну, будь здоров, Егорыч! — Глеб выпил. — Забыл! Икорки-то?..
— Не-е, кх… — Егорыч отвел слабую руку со стаканом в сторону.
Глеб подхватил стакан.
— Чего врач сказал? Рентген делали?
— Светили… донизу, кх… ребра поломаты… Врач, легкое, кх… сказал, воспаление будет…
— Легких, — поправил Глеб.
— Ага, — легкое… И после желудка, кх… желудка там, надорвалось, говорит… После желудка… Тычу туда… вроде, кх… кость лишняя. Ткни-ка…
— Чего ее тыкать, там лишних нет. Тебе, Егорыч, надо, это… грудь обмотать, чтоб ребра состыковались…
— Маня уж… замотала… Простыню раскурочила… Третий раз летаю, чего говоришь-то, все не до смерти, кх…. Маня под расписку из больницы вынула.
— Я, Егорыч, тоже чуть не подох один раз временно: ну, я выпиваю, так… — Глеб неопределенно помахал рукой, показывая «как», — а маме моей старой не нравится. Так она решила меня отучить. Подсыпала в суп антабусу — яду специального — от пьянки и мне не сказала. Я в Печатников переулок пива попить пошел и там чуть не вырубился. Меня «скорая» забрала. Еле оклемался. Дома матери говорю: чего ж ты, мол, мне не сказала. Подох бы — тебя бы посадили. А она: Тарас Бульба вон совсем парня своего убил, и то ничего…
Егорыч усмехнулся и закашлялся.
— Мы, Егорыч, поедем сейчас… — под Глеба бодро начал Васька.
— Чего так? — слабым от долгого кашля голосом спросил Егорыч. — А-а-а, кх… Комиссия… — он понимающе кивнул. — Кареев?
— Кареев, — согласился Глеб. — Юлька про тебя написал — трезвый, чтоб ты знал, если чего…
— Угу, кх… чего говоришь-то… В больнице он пьяным определил… Кареев. Подписывать не буду, кх…
— Да ты не волнуйся, Егорыч…
— Сращусь когда… объяснение напишу… кх… Трезвый был…
— Не волнуйся, Егорыч. Выздоравливай постепенно…
Глеб вышел последним: тощий рюкзак в руке как авоська; в другой — ружье.
— Помрет, — Глеб прищурился, проверяя сказанное про себя. — Точно помрет. Старый уже из такого полома выживать… и нерв задет, раз рот перекосило временно. Сколько время-то, не опаздываем? И врача-то путного здесь не сыщешь, эх…
К прорабской они подошли четверть первого.
— Я велела в двенадцать, — недовольно сказала женщина.
— Товарищ заболел, — забормотал Глеб, — навещали…
Не слушая, женщина внимательно рассматривала их.
— А этот пьяница, — она кивнула на Глеба.
— Ага! — радостно подтвердил Глеб. — Внимательная какая женщина, другие глядят-глядят, а…
Но она уже отвернулась.
— Бригадир! Тебя как зовут?
— Василий.
— Вот что, Василий. Я прораб в совхозе. Сорок километров отсюда. Мне срочно нужен коровник, капитальный ремонт. Как раз по уму вам. Залазьте! — она показала на грузовик. — На месте потолкуем, сейчас — время нет. Один — в кабину!
Она пошла к машине и вдруг обернулась. Шепот за ее спиной прекратился.
— Тридцать шесть. Зинаида Анатольевна Русакова. Кто в кабину? — Она открыла дверь с водительской стороны. — Быстро!
В жаркую кабину никто не спешил. Глеб кинул рюкзак в кузов, ружье взял с собой.
— Куда едем, чего едем?.. — Билов развел руками.
Васька взглянул на него, Билов затих и молча вскарабкался в кузов.
— Погляди, сели? — Зинаида Анатольевна завела мотор.
Глеб высунулся.
— Вроде все сидят временно.
— Как это «временно». Пусть на рубероид сядут и все!
Она посигналила. Из вагончика вышел Кареев, помахал ей рукой.
— Спасибо, Рафик! — крикнула женщина и включила передачу.
— Я тоже это… могу… — сказал Глеб, глядя, как уверенно она ведет машину. — Прав нету…
— За пьянку отняли? — без особого интереса спросила Зинаида Анатольевна. — Шофер?
— Нет. Я это… Хотел сказать… у меня машина тоже есть… «Нива», цвета «коррида»…
Зинаида Анатольевна недоверчиво взглянула на него.
— Откуда ж ты машину взял?
— Мать с теткой купили… — Глеб закурил. — Раньше думал: на охоту на ней ездить буду, а теперь она мне вроде как и не надо.
— Ты что ж, охотник? — Зинаида Анатольевна кивнула на ружье.
— Да, так… Вот берданочку… Мало ли… Уточки…
— Тебя как зовут-то?
. — Богдышев Глеб Федорович.
— И когда же тебя в последний раз Глебом Федоревичем величали?
— Давно… — простодушно ответил Глеб. — Лет пять назад, даже шесть… Когда в министерстве работал.
— И кем же ты там работал, Глеб Федорович?