— Отец уже внес, — не глядя на Ваську, сказал Юля и виновато опустил голову.
— Я обмен присмотрел хороший, — продолжал Васька, — комнату свою на однокомнатную с большой кухней. Дед там больной, без соседей боится: в коммуналку хочет с телефоном, врача вызывать… И доплату — тысячу. Я ему говорю: а деньги-то вам зачем? На похороны, говорит, на поминки… не помер бы до меня…
У дверей интерната толпились студенты.
— Привет коллегам! — крикнул Васька.
Студенты мрачно ответили и расступились.
— Злые. — Васька за веревку, привязанную к ремню джинсов, вытянул ключ от класса. — За мешалку. Перебьются…
Тюфяк с Глебовой койки Васька скатал вместе с постелью и переложил на койку Билова. Ружье сунул себе под тюфяк.
— Не очень крупная? — засомневался Юлька, щупая сетку.
— Нормальная. Под Смоленском на такой же сеяли… Снял?.. Спинку вот туда, в угол. Тяжелая, зараза!.. Поехали!
Вынося сетку из интерната, они чуть не сбили с ног старуху казашку.
— Бабка! Посторонись! — крикнул Васька.
— Ком-мен-дант… — прошептал Юля.
— Кыроват куда понос? — старуха растопырила руки. — Зачем кыроват брал?..
— Зинаида Анатольевна велела!.. Не останавливайся, Юль! Мы вернем! Быстрей! Быстрей!
Старуха ругалась сзади…
— Самое то, — сказал Глеб, устанавливая сетку возле мешалки под углом на подпорках.
— Ты вроде на полу любишь спать? — спросил его Васька.
Глеб оторвался от сетки, укоризненно посмотрел на Ваську.
— Мою взяли? Ох, пацаны корыстные… А ружье?!
— Я к себе положил, — успокоил его Васька. — Так, вы песок с Биловым сейте, Юля стены приготовит, а я в ПМК смотаюсь: «Беларусь» поищу, фундамент вручную долбить — обрыгаешься.
Зинка приехала утром на велосипеде.
— Вы чего кровать-то?.. — не поздоровавшись, понесла она на Ваську и тут увидела сетку, установленную на подпорках возле мешалки, и засмеялась: — А-а… Ну это ладно… А то старуха прибежала: кровать украли! Зачем, думаю, им кровать!..
— Раствор надо! — буркнул Васька, нагоняя серьезность. — Фундамент перелить.
— А не слипнется?.. Жирно жить хочешь, — Зинка дотронулась до ушей и чуть поморщилась. — То ему мешалку, то ему раствор…
Подошел Глеб, несмотря на жару, в утреннем варианте: штормовка, свитер, рубашка.
— Не озяб? — спросила Зинка.
— Самое то. Здрасьте! Кровь не греет, подыхать пора… А чего морщитесь?
— Да вот… нарывают… — она потрогала уши.
— В отношении?
— Проткнула… Для сережек. Гноятся…
— Сережки-то золотые хоть?
— Откуда? — хмыкнула Зинка.
— Тогда веревочки надо было сперва… ниточки шелковые… Э-э-э… — Глеб сочувственно смотрел на ее распухшие мочки. — Ну, кто же так… Мумием если…
— Само заживет…
— …вроде взял, — не слушая ее, вслух размышлял Глеб, — в носок клал… Вы в котором доме живете?
— В последнем… с того края.
— Вечером найду — принесу. Как рукой…
— Этот вылечит, — не удержался Васька. — Подтверди, Юль!
Юля порозовел.
— Я вон и Билову геморройчик в момент погасил, — сказал Глеб.
— Хватит трепаться! — Зинка, по-прежнему держась за уши, подошла к траншее, заполненной кирпичным боем, улыбнулась: — Та-а-ак… «Беларусь» — ПМК?
— Угу, — кивнул Васька.
— Договорились?
— Обижаете, Зинаида Анатольевна…
— А бут где добыл?
— Обижа-а-аете!..
— Ишь ты!.. — Зинка с любопытством оглядела Ваську.
Позавчера заказала работу, а сегодня уже фундамент, выпиравший из земли в двух местах, заново перерыт, забит бутом.
— Молодец, — сдержанно сказала Зинка.
А все было просто. Остатки денег — даже в столовой кормились в долг до аванса — Васька зажал и нанял на них экскаватор в ПМК. Тот за час прокопал им траншею под фундамент. Пятерка — всего делов. Чем вручную корячиться. Да за бутылку скрепер — там же в ПМК. Скрепер по стройплощадке повертелся; сам в себя кирпич битый сгребал. Опять-таки — чем бут ждать.
— Смотри, бригадир! — пригрозила Зинка. — Хоть один силикатный увижу — сразу в шею!
Она прошла над траншеей: выглядывала белый силикатный кирпич. Даже раскидала кое-где бут. Не обнаружила.
Белый кирпич, облицовочный, воды боится, и кладут его только в стены снаружи, а в основание, в фундамент — ни-ни! Раскиснет в воде — фундамент сядет — стены полопаются..
— …Прорабша там… с другой стороны. В окно стучи…
Глеб подошел к окну.
Зинаида Анатольевна сидела на кровати, на коленях — аккордеон. Она играла, прижавшись к нему щекой, одной рукой растягивала мехи. Зинка пела, и песня ее просачивалась на улицу: «…Сладку ягоду рвали вместе, горьку ягоду — я одна…»
«Жидковато, — подумал Глеб, — против Лидки не тянет…»
Глеб вспомнил про Лидку и поморщился. Вернется в Москву, опять она голову долбить начнет: женись — «узаконить отношения». Да пропади ты пропадом, Лидия Васильевна!
Он затушил сигарету и тихонько постучал в окно. Зинаида Анатольевна вздрогнула, сдвинула аккордеон на постель, мехи развалились.
— Открыто там, — Она глянула на себя в зеркало, сунула ладонь в волосы.
— Чего ж у вас окна замкнуты? — Глеб расстегивал на пороге сандалии. — Жарко…
— Не снимай, все равно полы мыть.
— Неудобно как-то… — просипел снизу Глеб, расстегивая второй сандалий.
— А чего ж ты такой плешивый? — Зинка ногой поправила перед ним дорожку…
— Порода такая, неволосатая… — Глеб распрямился. — Раньше-то были, раньше все было… — Глеб вдруг усмехнулся ни с того ни с сего.
— Ты чего? — удивилась Зинка.
— Да так просто… Егорыч так же вот говорил… про зубы: были, мол…
Зинаида Анатольевна пожала плечами, но Глеб объяснять не стал; достал из кармана газетный комочек, развернул его:
— Вот! Мумие. На Памире наскреб…
— Чего? — Зинаида Анатольевна недоуменно глядела на него.
— …сейчас водички чуть… И помазать… Да не бойтесь, природа… Дайте-ка!
Глеб положил руки на плечи Зинке — посадил. Осторожно отвел волосы от уха.
— Красное-то какое!.. — он втянул воздух сквозь зубы, разделяя боль. — А-а-а… Еще чуть, чтоб прилепилось… Теперь с другой стороны… — он просительно посмотрел на сморщенную Зинку. — Надо потерпеть временно… зато пройдет… — Отодвинул волосы с другого уха. — Подуть? — Глеб сильно дыхнул ей в ухо.
Зинка засмеялась, пальцем смахивая слезинку.
— Подуть хотел, а дышишь, как на милиционера... Подуй…
В комнату вошла кошка и, выгнув спину, потерлась о ногу хозяйки.
— Толстый какой!
— Это она, Фрося… — Зинка погладила кошку. — Скоро котята будут… «толстая»… Куда их?.. Топить жалко, а здесь…
— Дочка? — Глеб рассматривал фотографии на серванте.
— Сашка!.. С нами ехал…
— Больно красивый, подумал — барышня…
— Да уж, «красивый»… — отмахнулась Зинка. — Не в кого… Уши-то у меня не отвалятся?
— Лучше новых будут… А у меня э-э-то… Приятель в Германии, журналист, — я когда служил там, познакомился, — так он говорит: немцы своих кошек таблетками от детей кормят… — Глеб смутился, — противозачаточными… человеческими… ну, женскими, ну… Короче — они и не заносятся.
— Кто? — засмеялась Зинка.
— Кошки.
— А я думала — немки.
— И немки тоже, — Глеб покраснел. — Чего ж я сижу, ребята небось волнуются… Там в блюдечке осталось — утром еще помазать для гарантии временно… — Глеб поднялся со стула.
— Зина! Тебя директор… — Сашка влетел в комнату, ударился о Глеба и заглох.
— Так убьешь человека, Сашок.
— С разбега запросто, — сказал Глеб. — Здоровый парень…
— Тебя директор в контору зовет, — негромко сказал Сашка, искоса поглядывая на Глеба.
— Ты Фросю кормил сегодня? — спросила Зинка.
— Ага, — кивнул мальчик. — Молока ей давал. До свидания!
— Чего это он вас по имени? — спросил Глеб, когда мальчик вышел.
— А черт его знает?.. Повелось как-то с детства: «Зина, Зина…» А «мамой» он свекровь зовет. Она с ним сидела, пока я техникум кончала… Да мне все равно. Лишь бы уважали…
— Значит, с двумя детьми доучивалась?
— Так вышло. Завтра опять помазать?
— Ага, — кивнул Глеб. — Ну я пошел.
Первым встает Глеб, вернее, просыпается. Без будильника. Проснувшись, Глеб никуда не спешит. Понять, почему в нем ничего за ночь не скапливается, никто не может. В особенности завидует Билов, который два раза в ночь плетется полусонный в конец коридора. Глеб свою тайну — почему — не открывает.
«Может, ты соленое на ночь ешь?» — допытывается Билов. «Глупости хоть не говори временно…» — лениво отмахивается Глеб.
Глеб спит теперь на полу, и на полу ему удобнее: ничего не скрипит. Шарит по полу покурить и, накинув для тишины на голову одеяло, чиркает спичкой. Просыпается он, как и спит, одетый в рубашку и брезентовые шаровары. Конечно, Глеб слегка преет от такого спанья и в этом даже признается, когда товарищи ворчат, что Глеб таким образом обовшивеет. Иногда Глеб раздевается, но чаще — ему лень.
Глеб проснулся, закурил и поглядел на потолок: долго ли ему осталось жить? Над Глебом в потолке глубокая трещина. Часть штукатурки, прилегающей к трещине, уже отпала, но и теперь еще над головой Глеба висит здоровый шмат, вздрагивающий от живущих наверху студентов.
«Еще денек повисит, — решил Глеб и отвел от потолка внимание. — Как там у Зиночки ушки, интересно?.. Прорабом крутится… И дома — мало чего есть: шифоньер, тахта да кровать… И туалет снаружи… Женщине-то холодно зимой… А музыку любит — аккордеон завела… Может, мужний… Развелись… А чего? Пил — чего еще… А старший-то шпанит, поди, почем зря… Хотя у ней не пошпанишь — деловая… Деловая», — подумал еще раз Глеб и вспомнил, что так и не написал матери.
…Зазвонил будильник. Шесть. Глеб громко зевнул.
— И чего тут такая вонища?! Получше комнату не нашли? — Васька поморщился. Морщился он так каждое утро.
В умывальник полетел один Васька. Остальные умываются в коровнике: в умывальнике утром давка — студенты набегают.